Эксперт: «Пассивная эвтаназия в России, не регулируемая никаким законом, существует»
Эта тяжелая операция закончилась успешно – хирурги спасли жизнь пациента. Но иногда не в силах врачей вытащить человека на этот свет
Фото: Сергей ШАХИДЖАНЯН. Перейти в Фотобанк КП
Гости – заместитель председателя комитета Госдумы по охране здоровья Эльмира Глубоковская и юрист, адвокат Московской коллегии адвокатов «Александр Добровинский и партнеры» Александр Федулов. Ведущие – Михаил Антонов и Андрей Дятлов.
Антонов:
– Мы решили две крайних позиции взять по этой проблеме. Эвтаназия – это акт милосердия или все-таки циничное убийство.Ваше отношение к эвтаназии? В этом году не стало доктора Кеворкяна, того самого, которого прозвали «доктор Смерть». Ушел он из жизни не добровольно, а по естественным биологическим причинам. Кстати, в Америке уже сняли фильм о его жизни.
Федулов:
– 83 года прожил, продолжительную жизнь, надо заметить.
Глубоковская:
– Мое отношение к этой проблеме это отношение в первую очередь врача и отношение человека, который работает в Комитете по охране здоровья. Я понимаю, какая сегодня ситуация складывается и с демографическим кризисом в России, и с высокой смертностью россиян, и с той ситуации, что по самоубийствам мы входим в первую пятерку, онкология растет. То есть у нас число людей, которые заболевают тяжелым, а порой неизлечимым недугом, только растет. На мой взгляд, таким людям нужно помогать. В первую очередь должно помогать государство, развивать паллиативную медицину, паллиативную медицинскую помощь, а не казнить их. В Штатах есть такой вид казни, когда вводят химические вещества, для того чтобы остановилось сердце и дыхание. И что, мы обреченных людей, у которых и так такая незавидная участь, которые испытывают душевные и физические страдания, практически будем еще и казнить.
Федулов:
– По их собственному желанию.
Глубоковская:
– А вы знаете, что такое больной человек? Зачастую это бывает и пожилой человек. Даже бывают и депрессивные состояния. И бывают минутные трагические моменты в жизни, когда человек принимает такое решение. Когда изучали людей, которых спасли от случаев самоубийств, они потом признавались, что, совершив уже попытку самоубийства, они в ту же секунду хотели исправить, вернуться к жизни.
Федулов:
– Я бы не сводил все проблемы оказания сугубо медицинской помощи (в том числе ее разновидностью является эвтаназия) к одному вопросу – избавиться от безнадежно больного человека, у которого постоянные мучения ежесекундные, постоянные боли. То есть, когда говорят: снова государство будет решать вопрос, разрешить эвтаназию или нет, я бы хотел рассмотреть два вопроса. Если государство желает решить вопрос, что эвтаназию запретить, в отдельных случаях, в качестве исключительной меры, то тогда оно должно на себя взять создание хосписов, которые до сих пор отсутствуют в России. У нас сегодня несколько миллионов больных, и надо думать о том, что если они действительно больные, они испытывают ежесекундные боли, мучения, им не выдаются лекарства. Вот женщина, умершая от рака поджелудочной железы, пишет: «Дорогой доктор (она обращается к таким, как вы, и остальным), врач обязан бороться за жизнь, но не за страдания, муки невыносимы. Продолжение врачом страданий смертельно больного это зло». И если говорить, что большее милосердие от врача – в исключительных случаях оказать содействие в виде эвтаназии. Независимо от нашего собственного отношения у нас в РФ согласно мнения одного из бывших руководителей НИИ скорой помощи им. Склифосовского, он сказал, что практически сегодня эвтаназия в России существует. Я приведу пример, когда вы, законодатели, разрешили существование пассивной эвтаназии в России. Я заявляю сегодня официально: пассивная эвтаназия в России, не регулируемая никаким законом, существует.
Глубоковская:
– Во-первых, я не вижу, в чем вы мне здесь оппонировали. Потому что я говорю: паллиативная помощь, вы говорите: хосписы. Это одно и то же, только теперь государство берет на себя ответственность за больных, которые страдают вот этими недугами. По новому закону, который сейчас обсуждается, есть 36-я статья, по которой теперь государство обязывается больным, страдающим неизлечимыми недугами, оказывать помощь, в том числе медикаментозную, как на стационарном, там и на амбулаторным.
Федулов:
– Когда будет оказана помощь?
Глубоковская:
– Давайте закон принимать. Мы же все его критикуем. На самом деле государство уже запретило эвтаназию. Оно запретило и статьей 45-й Основ охраны здоровья, и в новой редакции закона, тоже в статье 45-й, эвтаназия в России будет запрещена. Объясню, почему. Но здесь есть коллизия. Потому что по статье 33-й человек может отказаться от медицинской помощи. И здесь есть такой элемент пассивной эвтаназии. То есть пока что у нас законодательство в какой-то степени противоречит – одна статья другой. Но мы должны смотреть на проблему эвтаназии в России с определенного угла.
Федулов:
– Пассивная эвтаназия существует. Названная вами статья 45 законодательства об охране здоровья граждан запрещает врачам удовлетворять просьбу больного об ускорении его смерти, то есть об активной эвтаназии. Пассивная эвтаназия осуществляется в двух формах. Когда больной сам отказывается от медикаментозного лечения, а вторая форма эвтаназии осуществляется тогда – она у нас допустима, и по уголовному закону, для того чтобы привлечь врача, который отказался от оказания лечения больного, у него предусмотрена уголовная ответственность до 1 года лишения свободы, а, скорее всего, он штрафом отделается. Даже если откажет в лечении – 10, 100, 150, хоть миллиону человек он не окажет помощь, и люди уйдут из жизни, это вторая форма эвтаназии, практически он не будет получать ответственности.
Если вы берете на себя ответственность – а я выступал с этой темой с 2007 года. За 4 года вопрос приближения к помощи больным в виде оказания медикаментозного лечения тяжелобольным не осуществлялся. Значит, вопрос возникает: сколько из жизни ушло больных в результате тяжелейшей боли, мучения? Как человек, который отстаивает активную форму эвтаназии как одну из разновидностей, тогда, когда добровольно у лица есть желание, или тогда, когда он не может сам принимать решение вследствие того, что у него наступила смерть головного мозга и он подключен к аппарату искусственного дыхания и искусственного питания, за него решают вопрос родственники или государство, когда нет родственников, я говорю за это. И вот здесь есть болезни. Разновидности, о которых идет речь при активной форме эвтаназии или пассивной – как угодно. Государство должно принять закон об эвтаназии. Человек подключен годами к аппарату искусственного дыхания, искусственного питания. У него полностью умер мозг. Электроэнцефалограмма показывает прямые линии, то есть фактически уже человека нет. Представитель Русской православной церкви Всеволод Чаплин откровенно сказал, отрицая эвтаназию: но в этих же телах, возможно, уже и души нет, она покинула бренное тело. Так если покинула бренное тело душа и перед нами лежит овощ, возникает вопрос легализации в этих случаях эвтаназии. Хотя бы один случай есть – уже должен быть принят закон, чтобы права больного в этом случае не были нарушены. Когда у нас отсутствует закон, начинается беззаконие.
Антонов:
– Приведу пример. Штат Калифорния. 76 человек, которые просили об эвтаназии. 34 покончили жизнь самоубийством, 28 скончались естественным путем, оставшиеся до сих пор находятся между жизнью и смертью и продолжают писать письма об эвтаназии. 34 человек покончили жизнь самоубийством!
Глубоковская:
– Я опять не увидела предмета спора. Потому что коллега подтвердил, что есть статья 33-я, по которой частично…
Федулов:
– Я 45-ю статью называл.
Глубоковская:
– Есть 45-я, где эвтаназия запрещена, но есть 33-я, по которой больной может отказаться от медицинской помощи под свою расписку, и это и есть пассивная эвтаназия.
Федулов:
– Так вы подтверждаете наличие эвтаназии?
Глубоковская:
– Я говорю о позиции государства. Что Россия – особая страна. Мы – развивающаяся демократия. Проблемы права человека на свое тело, распорядиться своим телом, поменять, к примеру, пол, отдать свои органы на трансплантологию. Это право должно быть. Все это должно обсуждаться. Но давайте мы не будем себя сравнивать со странами с развитой демократией. Например, Нидерланды, где уже в 2002 году был принят закон, по которому определены правила эвтаназии, и самое главное, определены методы юридической защиты медицинских работников. У нас в России есть черные риэлторы, у нас есть черные трансплантологии. Давайте смотреть на проблему эвтаназии в России под нашим углом, под российским.
Федулов:
– Если у нас не будет закона об эвтаназии, а она будет существовать фактически, и пассивную форму эвтаназии подтвердила Эльмира Глубоковская, значит, нужен закон. Почему? Знаете, в СССР существовало правило. У нас не было до «Интердевочки» никогда проституции в СССР. А сейчас пытаются обосновать, что в России нет эвтаназии. Она есть. А коль есть, у нас могут больных, которые не подлежат применению эвтаназии, убедить без закона, что ему нужна эвтаназия. И применить это положение.
Глубоковская:
– Как вы можете убедить человека, что он не должен бороться за свою жизнь? Возьмете на себя такую ответственность?
Федулов:
– Как зампредседателя Комитета по законодательству 3-го созыва Госдумы России, рассказываю. Пока у нас нет закона, пока вот такие эмоции со ссылкой на основы законодательства вместо регулирования порядка эвтаназии, вместо регулирования наличия хосписов…
Глубоковская:
– Почему же вместо? Я говорю, что у нас сейчас создается закон «Основы охраны здоровья». И там тоже есть статья 45-я – об эвтаназии и статья 36-я.
Федулов:
– 20 лет у нас ничего не создается. Мы просим, чтобы был принят закон об эвтаназии.
Глубоковская:
– А зачем нас просить принимать отдельно закон об эвтаназии?
Антонов:
– Простите, а зачем человеку хоспис с 4-й степенью рака?
Глубоковская:
– Человек должен достойно жить на всех этапах своего заболевания.
Антонов:
– Он устал от боли.
Глубоковская:
– Есть психологи, есть медицинская помощь. И все это он теперь будет получать бесплатно от государства. Одно дело, когда человек думает, что является обузой для своих родственников, а другое дело, когда теперь в статье 36-й нового закона государство обеспечивает человеку паллиативную помощь.
Федулов:
– Да никому не обеспечивается.
Глубоковская:
– Как не обеспечивается? Уже сегодня эти проблемы, мало что обсуждаются, они выносятся на законодательный уровень.
Звонок, Василий:
– У меня есть вопрос к Эльмире. Она когда-нибудь видела ракового больного, которому ставят трамал, ставят морфий, а это его уже не цепляет. А он постоянно в сознании, и боль дикая. Человек лежит год, и у него боль. Он просит, он молит. Я вот ухаживал за своей бабушкой целый год.
Глубоковская:
– Как вы думаете, если у меня 30 лет стажа работы врачом-инфекционистом? Я видела и рак печени, и печеночную кому, и очень много страданий у людей. Я просто пытаюсь объяснить, что человек больной, у которого такая трагедия в жизни, может на какую-то минуту принять ошибочное решение, а через секунду может пожалеть об этом. Я хочу сказать, что всю эту тяжелую часть его жизненного пути можно облегчить. Если у нас будет паллиативная медицина, паллиативная помощь, то как раз эти обезболивающие препараты, помощь психологов, бесплатное пребывание в стационаре – то, что сейчас делают хосписы, что делают общественные организации, в первую очередь Красный Крест, теперь это будет обязанностью государства.
Федулов:
– Вот рак прямой кишки. Вот пишут: «Мама – живой труп. Мы не успеваем мыть, стирать, проветривать. Из нее непрерывно течет моча, кал, гной. Все в доме пропахло мочой, гноем, калом. Мама разваливается». У дочери этой мамы ушел муж из семьи, дети находятся в тяжелейшем психологическом состоянии. И мама уже, которая в тяжелейшем состоянии, онкобольная, просит дать ей морфий. А нам говорят сейчас с телеэкрана: общество не созрело. Вы сказали: бесплатно. Сейчас несколько миллионов человек. Вы как депутат обоснуйте экономическую составляющую вашего довода о бесплатной медицинской помощи. Потому что миллиарды долларов.
Антонов:
– Три года назад лучшим фильмом в Голливуде стала лента «Малышка на миллион», которую снял Клинт Иствуд. Этот фильм заканчивается тем, что девушка-боксер, получив тяжелую травму и оказавшись прикованной к инвалидному креслу, пытаеся покончить жизнь самоубийством. Ее несколько раз спасают. А в финале герой Клинта Иствуда делает ей смертельную инъекцию и, плача, уходит из палаты.
У нас сейчас совершенно все по-другому. Но есть опыт других стран. Есть опыт европейских стран, где эвтаназия разрешена.
Глубоковская:
– К примеру, в Нидерландах, где с 2002 года принят закон. И там даже определены правила и порядок, как эту процедуру производить. Там очень сильная юридическая защита медицинского сообщества, которое проводит эту эвтаназию. Такая же политика проводится в Швейцарии. Но есть другие страны, Англия, где серьезно наказываются такие действия врачей, до 14 лет. Сейчас идет обсуждение, чтобы абсолютный запрет ввести на эвтаназию. Такой же жесткой политики придерживается наше государство.
Я не думаю, что нужен отдельный закон об эвтаназии. Потому что проблема есть. Очень много людей, которые страдают неизлечимыми недугами, устали от болей, беззащитности. Хосписов сегодня недостает. И это проблема государства. Оно на какой-то момент, с 90-х годов было много разрушено, в том числе и такая помощь. Оно отстранилось от этих людей. Оставило их на выживание, на самовыживание. И это стало проблемой человека, борющегося за свою жизнь, проблемой его близких.
Сейчас обсуждается закон «Основы охраны здоровья». И там есть целая статья, 45-я, об эвтаназии. Есть статья 36-я о полиатильной помощи, полиатильной медицине. Я тоже неоднозначно к новому закону отношусь. Очень много вопросов по проблеме социальной защиты медиков, пациентов. Но почему мы от этого отходим? Теперь государство на себя возьмет ответственность за этих людей.
Федулов:
– Дело в том, что государство берет на себя ответственно сто лет, пока мы живем. Не надо на государство возлагать ту ответственность и те материальные затраты, когда они не нужны. Когда сам больной, не вследствие одноразовости, а регулируется его деятельность законом об эвтаназии, вы правильно привели пример европейского опыт. А европейский опыт показывает об отсутствии злоупотреблений, это говорит о том, что в России может быть принят аналогичный закон. А, я повторяю, закон об эвтаназии лучше отсутствия закона. Когда вы говорите о том, что существует фактически применение эвтаназии, а в Европе с каждым днем их становится больше, то это говорит о том, что эта деятельность должна регулироваться. Основания, порядок проведения, в каких случаях, а это исключительный случаи. Это не всеобщая эвтаназия, чтобы полностью россиян отравить. Четвертая степень онкологии. Когда черепно-мозговая травма и наступает смерть мозга. Когда существует травма позвоночника, разрыв позвоночника, человек лежит. И я выступаю категорически против эвтаназии, когда речь касается детей. Речь идет о сугубо конкретных случаях. Когда есть случаи, то больному должны предоставить право выбора. Если право отсутствует, то мы не демократическое государство.
Звонок, Андрей:
– У меня отец тоже раком болел, у него удалили гортань. Если, действительно, этот закон будет, я считаю, что надо попробовать. И надо, чтобы государство контролировало, допустим, уход за больными. Дело в том, что у меня отец болел. Потом назначили врачи только трамал. Он попал к хорошему специалисту. И прожил еще пятнадцать плодотворных лет.
Антонов:
– Я приведу пример. Человек прикован к кровати. За ним ухаживает мама на протяжении двадцати лет, она умирает. Это был ее единственный сын. Он остается один. И так как он обслуживать себя не может, он отправляется в дом престарелых. Это не хоспис. Он там прожил всего два месяца, после чего покончил жизнь самоубийством. А до этого в течение нескольких недель просил врачей дать ему какой-то яд.
Федулов:
– Дело в том, что закон об эвтаназии – не панацея. Это защита самих больных и предоставление им права выбора. При отсутствии закона и права выбора наступает беззаконие. Нарушение прав те же онкологических больных. И когда речь идет о четвертой степени, речь идет о том, что обязательно должны быть проведены экспертизы, гистологическая, цитологическая. Речь идет о том, когда уже не применяется лучевая терапия, химиотерапия, хирургическое вмешательство невозможно. Собирается консилиум. Присутствуют представители прокуратуры, психологи. Принимается решение не в виде одного дня, когда сегодня одно мнение, а завтра другое. А когда по западному опыту стойко, в течение месяца сам больной несколько раз заявляет об этом устно. Потом приводится пример письменно. И проходит значительный срок, когда можно понять, стойко ли волеизъявление больного, несмотря на его состояние. И второй момент. Когда речь идет о смерти головного мозга. Несколько лет человек находится под аппаратом искусственного жизнеобеспечения. И даже когда представитель РПЦ Всеволод Чаплин сказал, «когда его души уже нет», возникает вопрос в этом случае.
Без закона нельзя. Тогда неизвестно, как все надо проводить. Я согласен с Эльмирой Гусейновной: уже законодательство начинает регулировать вопросы эвтаназии. А если так, то недалек тот день, когда мы сошлись во взглядах. И получается, что эвтаназия в России, как закон, свершится. Мы вспомним эволюцию взглядов. Сначала церковь запрещала… У нас земля была плоская. Нельзя было при Авиценне вскрывать тело. А теперь они сами лечатся у медицины. Происходит эволюция взглядов.
Глубоковская:
– Сейчас эвтаназия в России находится вне правового поля. Нельзя так говорить. Мы не в дикой стране живем. Оно регулируется законодательством. Будет еще более серьезно регулироваться. В новом проекте закона. И никакой закон, поверьте, не заставит меня принять такое решение, чтобы распорядиться чужой жизнью. Я не Господь. Я пойму страдания человека. Никто из нас не застрахован от тяжелых недугов. Но я постараюсь сделать все, чтобы облегчить эти страдания. Добрым словом, лекарством. И призываю вас услышать меня. Государство нашло, наконец, возможности, деньги, чтобы создать сеть полиативных медицинских учреждений. Либо амбулаторно помогать таким больным. Антонов:
– Есть же гордые, которые не хотят быть обузой.
Глубоковская:
– Психологи тоже могут найти к ним подход. Мы не можем взять на себя роль палача. За что же человека, который так страдает, будем казнить американскими?
Антонов:
– В ваших словах было бы сто процентов правды, если бы врачи не брали на себя роль палачей во время абортов.
Глубоковская:
– Да. Но у нас есть и «черные риэлторы»… Есть одинокие старики, которых и здоровых сейчас выгоняют… Те же самые черные трансплантологии… А,знаете, когда отключают системы жизнеобеспечения? Только когда наступает биологическая смерть. Для этого не нужен отдельный закон об эвтаназии.
Звонок, Николай:
– У меня мама и папа в сорок лет заболели диабетом. В 70 лет у обоих были ампутированы ноги. Вернее, отцу ампутировали, маме не стали. Она лежала и гнила живьем. Пальцы были костями и мясо отваливалось кусками. Она просила о смерти. И, знаете, в сорок лету меня обнажили сахарный диабет. Сейчас мне 54. Если у нас будет в стране когда-нибудь введена эвтаназия, я тоже думаю, что буду умолять врачей, если будет такая ситуация, просить о смерти. Или запасусь лекарствами и приму сам. Но так, как мучилась мать, когда она расползалась на куски на кровати, это никому не пожелаешь.
Глубоковских:
– У вас не безнадежная ситуация. Вы должны просто обратиться в эндокринологический диспансер. Хотите, а вам помогу. У нас сейчас хорошо лечится диабет. Лекарства даются бесплатно. Уверена, что у вас в будущем такой трагедии не будет. Поверьте мне.
Пока мы живем в такой стране, мы развивающаяся демократия. И сегодня эвтаназия не должна иметь место в стране. Но поскольку закон – живой организм. И всегда можно подойти к решению этой проблемы по-другому.
Федулов:
– Мне нравится позиция коллеги, что она эволюционно рассматривает принятие закона об эвтаназии. Говорит, что он будет регулироваться в основах законодательства. И так далее.
принятие закона с тем разработанным опытом, который есть в Европе, с чем согласна коллега, должен быть. А что касается хосписов – это совершенно отдельный вопрос.
Должно быть разработано законодательство о надежной защите прав пациентов и свободе их выбора.