Премия Рунета-2020
Москва
+19°
Boom metrics

Литературовед Евгений Жаринов: «У Пушкина было гениальное предощущение своего завершения жизненного пути»

Путешествие по сумеречной зоне гения и тайны гибели поэта

Евгений Жаринов: «У Пушкина было гениальное предощущение своего завершения жизненного пути. Это надо внимательно читать его стихи. «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит». А ему всего 30 с небольшим лет. По нашим меркам – мальчишка еще. А он уже пишет «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит – летят за днями дни…»

Гость – Евгений Жаринов, литературовед, доктор филологических наук, профессор МПГУ. Ведущие – Николай Никулин и Елена Афонина.

Афонина:

– Давайте вспомним, что есть такой тест на банальность. Дерево – береза, поэт – Пушкин. А мы попытаемся сегодня не банально поговорить об этом, безусловно, великом человеке. Даже, может быть, попробуем разгадать тайны гибели поэта. Современен ли Пушкин? – хотели бы мы спросить у наших слушателей. Начнем с тайны. Существует ли тайна самого Пушкина?

Жаринов:

– Если верить Достоевскому, то Пушкин обладал некоторой тайной, которую унес с собой в могилу. Если вспоминать самого Пушкина, он говорил, что «всякий талант неизъясним», словами импровизатора в «Египетских ночах». А гений – тем более неизъясним. Неизъясним – значит тайна. Любая личность подобного масштаба всегда обрастает тайной, мифологией. Об этом прекрасно писал Абрам Терц в «Прогулки с Пушкиным». «Кто дверь будет закрывать, Пушкин, что ли?» Это уже миф. Пушкин, Чапаев и Штирлиц – вот три мифа, которые вечно современные и в то же время где-то архаичные. Для молодых уже умирает Штирлиц. Когда я пошутил с сыном и сказал: Алекс – Юстасу. А сын не понял, о чем речь. Но жена расхохоталась. Ситуация была смешная. И с Василием Ивановичем уже не так. Но Пушкин почему-то пока еще в анекдотах существует. Пушкин вошел в фольклор.

Никулин:

– В этом смысле можно сказать о том, что миф вокруг Пушкина существует, он до сих пор актуален. А если говорить о его смерти, есть ли какая-то тайна?

Жаринов:

– И есть, и нет. Если говорить о заговоре, что, мол, это заговор конкретно Николая I, была такая теория, во всяком случае, я в школе знакомился с ней еще лет 40 назад, что Дантес – это провокация. Сейчас это все развеяно. И давно еще было развеяно. Просто советской идеологии это не нужно было. Был такой философ Серебряного века Владимир Соловьев, у него есть потрясающая статья на смерть Николая I, где он просто рассеивает, не оставляет камня на камне относительно Николая и Пушкина. На самом деле никакой интриги не было. Николай блестяще понимал значение Пушкина. Он на самом деле взял с него честное слово, что он не будет драться на дуэлях как дворянин. И Пушкин дал это слово. Но он его не сдержал. Известно, что Жуковский был вхож во двор царский. И перед смертью, как пишет Владимир Соловьев, Пушкина как раз мучила эта проблема, что он как дворянин не сдержал слово перед своим монархом. И тогда Николай сделал жест доброй воли. Он передал через Жуковского, что простил Пушкина. Долги Пушкина многие он взял на себя, и много чего хорошего и доброго он делал и по смерти поэта, и во время жизни поэта.

Афонина:

– То есть сказать, что это было заказное политическое убийство, нельзя?

Жаринов:

– Ни в коем случае. Это были дворяне, у которых был кодекс чести. Пушкин пишет: «Не дай мне бог ссориться с третьим императором. Так случилось, что я поссорился с двумя». С Павлом I, он шел по улице, и нянька Арина Родионовна не сняла с него вовремя шапку, и Павел отчитал и няньку, и молодца. С Александром – понятно. Ссылка южная и так далее. И Пушкин пишет свои знаменитые «Стансы», где он учит Николая, как ему вести себя, говорит об опыте Петра I.

Никулин:

– Вы говорите о дворянском кодексе. Если Пушкин пообещал Николаю I никогда не выходить на дуэль, почему же он это делал?

Жаринов:

– Это другое противоречие. Он не мог этого не делать, по той же самой причине, что он был дворянин. Знаете, как Лотман пишет в своем исследовании, когда он касается «Евгения Онегина». Онегин, вообще говоря, ведет опасную игру в первой главе, когда он пьяный входит в театр. «Еще бокалов жажда просит залить горячий жир котлет... Все хлопает. Онегин входит, идет меж кресел по ногам». Понятно, почему он по ногам идет. Поступь его неровная, потому что «еще бокалов жажда просит». И он «двойной лорнет скосясь наводит на ложи незнакомых дам». По этому поводу Лотман пишет: «Вот это все стоило бы Онегину дуэли». Потому что это можно было воспринять как оскорбленье. И за каждой из этих женщин стоит родственник мужчина, который считает своим долгом вызвать оскорбителя на дуэль. Они и жили на грани дуэли. Пушкин все время носил здоровую трость 4 килограмма. Когда его спрашивали, зачем он это делает, он говорит: когда стреляться буду, чтобы рука не дрогнула. Он тренировал руку на «Лепажа стволы роковые». И это было всегда.

Афонина:

– Одна версия гибели Пушкина была озвучена: заговор. Ее мы отвергаем. Но есть и еще не менее интересные версии. Причем это действительно тайна, которую пытаются раскрыть в том числе и кинематографисты. Мы помним, сколько картин было снято, и в каждой, что касается этого сюжета, ставшего достоянием истории, есть своя версия, как это себе представляют кинематографисты. Кто-то считает, что это роковая любовь, кто-то считает, что это нелепая случайность. Кто-то говорит о заговоре, кто-то считает, что это был просто преднамеренный путь к могиле, который поэт сам себе выбирал. Из этих версий и надо выбирать? Или есть еще что-то?

Жаринов:

– У Пушкина было гениальное предощущение своего завершения жизненного пути. Это надо внимательно читать его стихи. «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит». А ему всего 30 с небольшим лет. По нашим меркам – мальчишка еще. А он уже пишет «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит – летят за днями дни…»

Афонина:

– У Марины Цветаевой тоже есть в 18 лет написанные стихи: «О, дай мне умереть…»

Жаринов:

– Это не восемнадцатилетний пубертатный период, когда Танатос и Эрос мучают ваше подсознание и сознание, мало не покажется.

Никулин:

– А Пушкин перебесился к тому возрасту.

Жаринов:

– Вон смотрите, какая волна самоубийц молодых прошла сейчас по Москве. Вот вам стихи Цветаевой, если хотите. Да еще прибавьте сюда истеричную склонность. И все будет о’кей. А здесь совсем другое. Это уже человек по временам XIX века поживший, но еще не старый. И вдруг он пишет, что мы «предполагаем жить, и глядь – как раз умрем». У него появляются в конце «Дорожные жалобы»: «Долго ль мне гулять на свете… Иль мне в лоб шлагбаум влепит непроворный инвалид». Он пишет свои «Брожу ли я вдоль улиц шумных, хожу ли в многолюдный храм». Он уже полон предощущением смерти. «Вновь я посетил» – «Здравствуй, племя молодое, незнакомое…» И говорит: «Не я услышу твой…» Все говорит о том, что он ставит себе предел. А если мы прочитаем конец 8-й главы, то мы увидим, у меня такая фантастическая идея, она, конечно, не литературоведческая, она сугубо моя догадка, что погубила книга. Если уж говорить об интригах, то книга. Много говорят и очень скучно говорят, и в большинстве своем в школе пошло говорят о «Евгении Онегине», а сейчас и вообще не говорят, ЕГЭ все заменил. «Угадай мелодию», как говорится, здравствуй, Пельш. Так вот, на самом деле эта книга, ее нельзя изучать в школе, как нельзя в пятом классе изучать высшую математику. Да и в восьмом рановато. Да и в девятом, и в десятом – не знаю, как.

Никулин:

– Это вполне логично. Потому что Пушкин писал свое произведение не для школы.

Жаринов:

– Совсем не для школы. Там очень мощная интертекстуальность. Чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к замыслу этой книги, надо прочитать целый ворох других книг. Надо пройти курс филологического обучения, чтобы понять, с какими текстами он там играет. А он ставит в этой книге очень мощный эксперимент. И об этом тоже все пишут – и литературоведы, и такие глубокие, как Лотман, и Бахтин, и Тынянов, Бонди, Благой, все пушкинисты этим были просто очарованы этой идеей. Никак не могли объяснить это и втиснуть в нашу советскую идеологию. А именно, роман, который ломает рамки условности. Роман, который перерастает из рамок романа и простого повествования. Роман как жизнь и жизнь как роман. Он хотел поставить этот эксперимент, как мне кажется. Там в «Евгении Онегине» полно таких мелочей, которые удивляют. Представьте себе, вы читаете «Война и мир» – великий роман. Вам показывают, как князь Андрей лежит на Аустерлицком сражении, видит знаменитое небо. Представляете, вдруг неожиданно Лев Николаевич Толстой обращается к своему читателю: Петр Петрович, я тебе три рубля должен, зайди в конторку, возьми. Итак, продолжаем.

А у Пушкина это сплошь и рядом. Если внимательно читать этот текст, он обращается к сиюминутной ситуации, в буквальном смысле – любовные записочки, любовные признания. «Зизи, кристалл души моей…» и так далее. И такое ощущение создается, что это, с одной стороны, высокий жанр романа, с другой стороны – какой-то записной альбом сельских барышень. С третьей стороны – вообще непонятно что. И это именно свободный роман. Там много мистики. «И даль свободного романа я сквозь магический кристалл еще неясно различал». Это алхимия творчества. И он, мне кажется, столкнулся здесь с такой стихией слова, как гений, что это слово, грубо говоря, перепрограммировало его личность. Может быть, начиная роман, он не собирался умирать в 37 лет. А закончив его, он пишет: «Блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна бокала полного вина, кто не дочел ее романа». Жизнь как роман. «И все ж успел расстаться с ним, как я с Онегиным моим».

Никулин:

– Не нужно забывать, что роман писался семь с лишним лет.

Жаринов:

– Он посчитал, сколько лет, сколько дней, сколько месяцев. Такой подсчет о многом говорит. Это известная цифра, она очень сложная. Плюс ко всему Пушкин был склонен к мистике. Любимая фраза: «В истории бывают странные сближения». Например, чтобы было понятно. Он очень верил в слово. Не только свое, вообще в слово. Когда произошло восстание декабристов в Петербурге, он в это время пишет «Графа Нулина». «Граф Нулин» является пародией на шекспировскую «Лукрецию» и на «Историю Рима». И говорит: «Когда я закончил эту пародию на «Историю Рима» и на Шекспира, я узнал. Что произошло восстание». И пишет: «В истории бывают странные сближения».

Звонок, Роман:

– Пушкин – наше все, красноречивый поэт хорошего русского слова. Для людей 70-80-х годов Пушкин – наше все. Но закармливать им тоже не нужно. Есть ряд других замечательных поэтов. И Фет, и Есенин, и так далее. Если молодежь закармливать, это может вызвать отвращение к Пушкину. Поэтому некоторые Пушкина не знают, а Диму Билана слушают и Дарью Донцову читают в метро.

Жаринов:

– Я и согласен с этим звонком, и не согласен. Согласен в том, что действительно я против того, чтобы закармливать. Было бы неплохо, если бы его забыли. Если бы его обрели вновь в запыленных библиотеках. Было бы неплохо, если бы у него через какое-то время появился бы не читатель по принуждению, а искренний читатель, который, как сказал другой русский поэт, «мой дар убог и голос мой негромок, но я живу, и на земле кому-нибудь любезно бытие. Его найдет далекий мой потомок в моих стихах…» Может быть, его голос, как у Баратынского, нашел далекий его потомок. Было бы это неплохо. Потому что не в количестве читателей определяется смысл и суть жизни книги. Как пишет один исследователь: книги – это вампиры, они питаются кровью нашей души. Было бы неплохо, если бы чьей-то кровью напитались стихи Пушкина и его тексты. Но я думаю, что Дима Билан – безграмотный, все за него делают. Дарья Донцова не пишет книги. Я подозреваю, что за нее их пишут. Потому что это не чтение, если говорить о Донцовой, это симулякр чтения. Это книга-процесс, которая умирает сразу, как только вы захлопываете обложку. Это не книжка-вампир.

Афонина:

– Такие книги нужно иметь в количестве две. Этого достаточно для того, чтобы прочесть одну, отложить ее, взять вторую. Пока ты вторую читаешь, первую ты уже забыл. И так можно всю жизнь.

Никулин:

– Когда холодно, можно растопить костер.

Звонок, Алексей, Екатеринбур:

– Мы в Питер ездили, там памятник Пушкину стоит очень красивый. Но я думаю, что Пушкин – современный. Потому что он в дуэли участвовал.

Жаринов:

– Я понимаю этот вопрос. Он мужчина, вот что хочется сказать подсознанием. Потому что сейчас есть такая потребность – быть мужчиной.

Алексей:

– Да.

Жаринов:

– Как написал мой сын, которому было лет семь, ему задали вопрос: напиши сочинение о Пушкине. Он написал его очень смешно. 1799 год, 6 июня – родился. В таком-то году поступил в лицей. В таком-то году женился. В таком-то то-то. Январь 1837 года – дрался на дуэли, получил тяжелое ранение в живот и через несколько дней скончался. Какой потрясающий реестр и какое ощущение мужественности поступка. Я почувствовал, что мой сынка чего-то такое в этом реестре чувствует.

Никулин:

– Однажды к юбилею Достоевского я брал интервью у Игоря Волгина. Как жизнь Достоевского повлияла на его романы? Игорь Волгин сказал замечательную вещь: на самом деле жизнь Достоевского – это отдельный большой роман. Можно так же сказать о Пушкине? А смерть его – это некий литературный итог?

Литературовед Евгений Жаринов: «Пушкин плавает по сумеречной зоне собственного гениального воображения куда угодно»

Литературовед Евгений Жаринов: «Пушкин плавает по сумеречной зоне собственного гениального воображения куда угодно»

Фото: Олег РУКАВИЦЫН

Жаринов:

– Дело в том, что отделять писателя от его творчества можно, нужно и в то же время, как ни отделяй, не отделишь. Писатель живет книжками, теми химерами. Отрывок «Осень», он вас вводит в лабораторию своего творчества, где он рассказывает жизнь, один день, который он проводит в Михайловском: «Здоровью моему полезен русский холод. К привычкам бытия вновь чувствую любовь». Или: «Ведут ко мне коня. И под его блистающим копытом звенит промерзший дол и трескается лед». И вся эта мишура закончилась, он возвращается ночью в свое имение. И начинается: «И тут ко мне идет незримый рой гостей. Знакомцы давние, плоды мечты моей». Вот вам: «И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, минута – и стихи свободно потекут». И дальше пошел совсем безумный ассоциативный киномонтаж. «Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге. Но чу! – матросы вдруг кидаются, ползут вверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны; громада двинулась и рассекает волны. Плывет. Куда ж нам плыть?» Это где? Это Михайловское или это «Пираты Карибского моря», или это совсем уже другое кино? И где там реальность? Его Михайловское, его копыта или вот этот парусник, который плывет, и он там, в этой команде?

Никулин:

– Что более реально для писателя – его роман или его жизнь?

Жаринов:

– Совершенно верно. «И тут ко мне идет незримый рой гостей».

Звонок, Татьяна:

– Стихи Пушкина мы знаем. Пушкин современен. Но тайна его гибели… Меня удивляет то, что наши литературоведы до сих пор даже этого не знают. То, что знают простые любители Пушкина и его поклонники. Это то, что именно тайна его гибели.

Жаринов:

– Поделитесь, это интересно.

Татьяна:

– Делюсь, чтобы вы знали это. Гадалка ему нагадала, что его опасность от белой головы.

Жаринов:

– Это известно очень давно. Просто это настолько пошлая тема, что ее даже поднимать сейчас не имеет смысла. Вы никого не удивили. А стихи Пушкина лучше читать, а не бросать в урну, говоря про какую-то гадалку.

Никулин:

– Допустим, Пушкин бы победил на дуэли. Что бы тогда было?

Жаринов:

– Умер бы от угрызений совести. Вспомните его рассуждения. Этот звонок очень о многом говорит. Пушкин существует в каком-то пошлом, глупом варианте каких-то старушечьих сплетен. Что-то чего-то… Действительно, как по Абраму Терцу: «А дверь кто будет закрывать? Пушкин, что ли?» Из этой серии. Пушкин в тапочках, Пушкин пошлый, Пушкин тот, Пушкин другой. Он вообще разнообразный, он всякий. Посмотрите, в том же «Евгении Онегине» все ответы. Когда он пишет о том, когда произошла дуэль Онегина и Ленского. Где он говорит, какое испытывает состояние Онегин. Что он бежит из своего имения, что он не находит себе места, он становится странником, Агасфером. Это его путешествие. Он не может сидеть на одном месте, он бросает это так, что даже кий его на бильярдном столе, потому что он забывает его убрать. И вспомните, как описывает это Пушкин. Он говорит, что приятно эпиграммой разозлить врага. Но отослать вашего врага к отцам «едва ль приятно будет вам». Он говорит о том, что убийство и смерть – это такая вещь, которая потом тяжелейшим грузом ложится на душу человека.

Он дает потрясающий отрывок, что «окна мелом забелены» – вот она, смерть. «Хозяйки нет. А где? Бог весть. Пропал и след». И там идет: «так некогда по скату гор, на солнце искрами играя, спадает глыба снеговая». Это же необратимый процесс. И он дает вам смерть героя – Ленского, – как катастрофу космического уровня. Конечно же, он это понимал, что он убьет человек и будет потом долго и долго с этим мучиться и жить.

Афонина:

– Возникает вопрос. Может быть, не случайно и вы в том числе заговорили о мистике, и как-то эта тема у нас в сторону отошла. Когда мы говорим о личностях, которые не одномерны, не плоскостны, то сразу возникает ощущение, что действительно, может быть, в процессе ли их формирования, в их ли смерти, в их ли жизни есть нечто, что выходит за границы разумного понимания. В жизни Пушкина такого предостаточно.

Жаринов:

– Учение о психоанализе Фрейда и в дальнейшем об архетипах Юнга, о коллективном сознании Юнга, я в этом смысле больше сторонник Юнга, чем Фрейда, оно возникло не на пустом месте. Они, обращаясь к мифам, имели в виду и мировую литературу. Про Пушкина, я боюсь, они ничего не знали. Но это и не важно. Вообще Пушкин – это гений только России. Он принципиально не переводим ни на один другой язык.

Никулин:

– Набоков пытался, не получилось.

Жаринов:

– У него смысл строится на уровне звука, на уровне фонетики. Просто передать… Дамочка сказала, чтобы я не цитировал, но удержать не могу. Это все равно что говорить о музыке без музыки. По Жванецкому: давайте судить о звездах и падениях Голливуда, не видя ни одного фильма. Это очень по-советски. Давайте о Пушкине без Пушкина, а так вот, гадалка нагадала. Дело в том, «что в имени тебе моем». Это же такая импровизация звука. «Оно умрет, как звук печальный волны, плеснувшей в берег дальний». Смотрите, какой ямб, как накатывают волны. «Как звук ночной в лесу глухом». Какой панегирик звуку. Слово написанное, «оно на памятном листе оставит мертвый след, подобный надписи нагробной на непонятном языке». Идет умерщвление имени. Через звук, через написание. Он говорит: «для звуков сладких и молитв». Для него поэзия – это звук. Прежде всего звук. Поэтому он непереводим. Как и для любого великого поэта. Но не в этом дело.

У него есть такие проникновения в особенность психики. Есть люди, которые знают Пушкина лучше меня или просто бегут к полке, проверяют, а потом пишут: неправильно процитировал! И слава богу. Мне эти больше нравятся, чем с гадалками. Пусть меня поправляют, и это здорово. Смотрите, вот насилие, например. Это плохо. Убийство – это плохо? Плохо. А у Пушкина это такие противоречивые явления, он так глубоко проникает в наше подсознание, что на самом деле еще задумаешься. У него есть гениальное произведение «Пир во время чумы». И там Вальсингам читает хвалу чуме: «Итак, хвала тебе, чума!» Давайте скажем: хвала третьей мировой войне. А чума – это третья мировая война. А Пушкин устами своего героя этого не стесняется делать. «Итак, хвала тебе, Чума. Нас не страшит могилы тьма. Мы девы-розы пьем дыханье, быть может, полное чумы. Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю, и в аравийском урагане, и в дуновении чумы». Это страшно. И это величественно. И это потрясающе.

Или он в «Домике в Коломне» говорит: вот если бы этот домик сейчас охватило пламя… Какая-то пиромания. «То моему позлобленному взору приятно было б пламя». Это пироман. И дальше признается: «Странным сном бывает сердце полно. Много вздору приходит нам на ум, когда бредем одни или с товарищем вдвоем». Он говорит, что сны души могут рождать чудовищ. Он говорит о том, что мы незнаем самих себя. Мы не ведаем самих себя. Представьте себе, гений, который общается со своим «незримым роем гостей». И в результате этого какие химеры рождаются у него. А это все надо облечь в роман, написать роман. И тут начинается простая вещь. Кто кем правит – он романом или роман им?

Звонок, Эдуард:

– Евгений Викторович, сегодня в ларьке «Союзпечати», покупая очередной номер газеты «Комсомольская правда», мне торжественно вручили томик Пушкина. Такая замечательная акция в «Комсомолке». Мы с дочерью уже начали читать. Моя дочь совсем маленькая, но она очень увлеченно слушает и вас сейчас, и то, что я читал.

Жаринов:

– Спасибо, передайте привет. Это здорово.

Эдуард:

– Конечно, Пушкин современен. Спасибо вам.

Звонок, Виктор:

– Уважаемый Евгений Викторович, это звонок из Твери. У Анны Керн были очень близкие отношения с Пушкиным? Или они были просто друзья?

Жаринов:

– Очень близкие. Это известный факт. В его дневниках он говорит о своих, скажем так, интимных связях с Керн. Но «Я помню чудное мгновенье» и дневниковая запись, когда речь идет о таких явлениях, о которых мы говорим, а Александр Сергеевич – это явление, то всякий талант, а гениальность тем более – неизъяснимы. Такое это скопление противоречий, мы даже себе не представляем. Человек верующий Пушкин был. И прочее. Он вдруг пишет вам: «Но нет, мы счастьем насладимся, кровавой чашей причастимся, и я скажу: «Христос воскрес!» Это вообще никуда не укладывается. Потому что он, помните, я вам про корабль говорил, этот его парусник плывет во всех направлениях, куда подует ветер. Он плавает по этой сумеречной зоне собственного гениального воображения куда угодно.

Афонина:

– На этом мы и завершим наш сегодняшний разговор. Огромное спасибо. Мы даже на одну миллиардную не прикоснулись к этому имени.

Жаринов:

– Это точно.

Афонина:

– Очень счастливы, что вы сегодня были с нами в эфире.