Самосуды стали альтернативой неработающим законам

Сергей Семешкин: «Когда мы говорим о том, что судебные решения, либо решения властей должны быть справедливыми, мы в данном случае не основываемся ни на одном из процессуальных законов, которые у нас есть. У нас ни в одном законе не написано, что решение суда должно быть справедливым. Оно должно быть законным и обоснованным. Но нигде не сказано, что справедливым. И, если законные обоснованные решения с точки зрения простого человека являются несправедливыми, вот здесь и возникает эта вилка, в которой и возникает это понятие самосуд».

Гости – Сергей Семешкин, юрист, управляющий юридической фирмой; Алла Гербер, член Общественной палаты, писатель (по телефону). Ведущие – Владимир Ворсобин, политический обозреватель «КП»; Александр Яковлев.

Яковлев:

– Говорить сегодня мы будем о явлении, которое все чащ можно встретить в нашей стране – это самосуд. Что это такое? Это реакция общества на неработающую или плохо работающую судебную систему? Или это нормальное явление и ничего необычного и ненормального нет. Самосуд – тема нашего эфира сегодня. Сначала вопрос к Владимиру Ворсобину. Действительно ли все чаще мы можем говорить о том, что люди сами приводят в исполнение свой собственный же приговор?

Ворсобин:

– Недаром наши правоохранительные органы очень часто возбуждают дела за превышение пределов обороны. То есть когда человек не только обороняется, но и тут же торопится навести справедливость, не доверяя милиции и судам. Я вспоминаю случай, когда бизнесмен-фермер зарезал тех, кто ворвался и пытался их ограбить, защищал свою семью. Потом давали аналитики комментарии и юристы, и говорили, что вообще-то этому парню может светить достаточно хороший срок за превышение пределов самообороны. Потому что надо еще доказать, что он не совершил самосуд в этот момент. То есть он уже привел их в беспомощное состояние, а потом, понимая, что вступятся дружки. Которые могут нажать и на семью и отмазать от милиции, он их прикончил. Один только сбежал. Здесь одновременно и защита была семьи и одновременно – суд.

Яковлев:

– Сергей Семешкин, есть ли проблема? Есть ли о чем разговаривать? Самосуд, это явление в нашем обществе или это один или два эпизода и нечто подобное можно увидеть везде, где только можно?

Семешкин:

– Это явление есть не только в нашем обществе. Оно есть везде. То есть до тех пор, пока человек будет считать, что у нас законы несовершенны, и он может своими действиями их подправить, исправить, самосуд будет продолжаться. Он есть и сейчас, он был и раньше – в древние времена распутных девок гоняли по селу, завязывая им рубаху на голову, хлестали кнутами. Так что сейчас это тоже продолжается из-за того, что законы несовершенны, правоохранительные органы работают недостаточно четко, преступники получают слишком малые сроки с точки зрения справедливости. Все это в совокупности и приводит к актам самосуда. То, о чем сейчас говорили, когда самооборона переходит в самосуд, самосуд начинается там, где кончается самооборона, либо ее вообще не было. То есть это уже некое возмездие преступнику только не руками государства, а руками того человека, интересы которого были нарушены.

Яковлев:

– Мы когда произносим слово самосуд, мы сразу даем такую отрицательную оценку. А, может быть, в этом нет ничего плохого. Может быть, человек, совершая самосуд, наоборот, помогает. Может быть государству, заменяет собой государство. Может быть, это нормально вообще?

Семешкин:

– Здесь в другой плоскости стоит вопрос причин этого. Когда человек вершит возмездие, с его точки зрения он олицетворяет в данном случае в своем лице государство. То есть он считает себя частью государства. Это пошло еще с римского права. Когда все граждане страны считали себя частичкой государства. Сейчас во всех государствах совершенно в корне изменилась эта ситуация, и сейчас государство считает, что оно в достаточной мере будет защищать их интересы. И поэтому эти действия их, направленные на самозащиту, на самовозмездие, на возмездие преступнику, они считаются неправомерными действиями. Именно потому, что государство считает, что оно может обеспечить их безопасность.

Яковлев:

– Но при этом не обеспечивает.

Семешкин:

– Да, именно эти нюансы и приводят к тому, что оно есть, это явление. И пока оно есть, это означает, что государство действует недостаточно эффективно по защите прав граждан.

Ворсобин:

– Любопытно, что в США в ХVIII веке были суды справедливости, так называемые. После гражданской войны там действительно были такие гражданские суды совершенно неформальные. Они решали судьбы: вешали воров, взяточников и т.д. И когда один из губернаторов пожаловался на эти суды справедливости президенту для того, чтобы он ввел войска, а там уже жители доверяли только этим судам. Обычным судам, законам не доверяли. Президент отказался, потому что он понимал, что на этой территории, это южные штаты, могли навести порядок в этом беззаконии и в этом хаосе только вот эти народные суды. Поэтому на каком-то этапе развития общества эти самосуды полезны. Но когда все-таки государство позиционирует себя как орган, который контролирует всю территорию страны с точки зрения правовой системы, тогда да. Тогда – или самосуд, или, чтобы это делало за народ государство. А сейчас у нас какой-то противоход. У нас государство не контролирует ситуацию. Но при этом не позволяет людям, в общем-то, вершить справедливость.

Яковлев:

– Сегодня самосуд, это понятие, этот термин есть в российском законодательстве?

Семешкин:

– Нет, в российском законодательстве его нет. В российском законодательстве есть понятие: самооборона. Есть понятие самозащита гражданских прав. Есть, в конце концов, закрепленное 45 статьей Конституции право человека защищать свои права и свободы всеми незапрещенными средствами. А эта некая двойственность, когда государство говорит о том, что я тебя защищу, а с другой стороны позволяет, предполагает, что права человека могут быть нарушены, и оно не сможет его защитить, дозволяет фактически некие действия, но ограничивает их рамками дозволенного.

Ворсобин:

– Самообороны.

Семешкин:

– Да, двойственность такая. Казалось бы, если ты меня защищаешь полностью, то зачем мне применять те меры, которые я могу, как самозащиту…

Ворсобин:

– Интересно, что она ограничивает так узко эту возможность…

Семешкин:

– Слишком узко…

Ворсобин:

– Что в принципе, не пойти в суд, не загреметь под статью, у человека мало шансов. Он даже если будет обороняться, он все время думает. Что на него заведут уголовное дело и наверняка его все-таки накажут.

Семешкин:

– Да, мы сейчас говорим об эффективности той судебной системы, о которой идет речь. Скажем, с Гражданском Праве есть понятие самозащита гражданских прав. Казалось бы, зачем самозащищаться, когда можно пойти в суд и все доказать. Но для того, чтобы это сделать, нужно, во-первых, сильно потратиться, и, во-вторых, и по времени тоже. Что бывает критическим фактором. Когда за это время, скажем, твое имущество будет несколько раз перепродано, и ты его лишишься.

Яковлев:

– В нашем законодательстве такого понятия нет, оно отсутствует. А хоть где-то в мире это существует? Может быть, не в такой форме?

Семешкин:

– Понять, как словосочетание самосуд, его я не встречал, по крайней мере. Но то, что под ним понимают, это неправомерные действия в ответ на неправомерные действия, оно присутствует практически везде. Потому что любая законодательная система, любое государство не эффективно с точки зрения защиты прав своих граждан именно потому, что оно смотрит слишком обще на вопрос защиты гражданских прав. И не может охватить все. Поэтому самосуд, это некая реакция общества, здоровая реакция общества…

Яковлев:

– Вы считаете, что это здоровая реакция?

Семешкин:

– Я считаю, что это здоровая реакция, несмотря на о, что я юрист и в принципе должен придерживаться иной точки зрения. Но, очень много ситуаций, когда другими путями не защитишь. Случай был в метро: девушке подрезали, если использовать профессиональный термин, кошелек. Она схватила преступника за руку, но при этом, желая совершить возмездие, выбила ему коленную чашечку. То есть в данном случае на лицо несоответствие ее действий закону. То есть, что она должна была сделать? Либо сама, либо с помощью пассажиров привести его в милицию, чтобы его осудили и т.д. Она же решила, что будет более эффективно действовать вот таким образом. И в этом как раз та проблема, которую не может решить государство. Это оперативность возмездия и ее адекватность.

Ворсобин:

– И что было в итоге? Ее наказали?

Семешкин:

– Хотели наказать, но как бы жесткость наших законов компенсируется необязательностью их исполнения. Потому что для всех понятно, что, хотя это не является смягчающим обстоятельством с точки зрения закона, но по факту это все равно учитывается на этапе следствия, либо уже в суде.

Ворсобин:

– Но почему так написаны законы, как будто обезоруживая обычных людей перед преступниками?

Семешкин:

– Я считаю, что государство боится, что его полномочия, в данном случае. Контролировать все сферы деятельности человека, опасение того, что это перейдет в гражданское общество и полномочия оттянутся от государства в сторону гражданского общества. Здесь есть некий риск государственной стабильности.

Яковлев:

– Я хочу запустить голосовалку: считаете ли вы допустимым самосуд?

Звонок, Юрий Николаевич:

– У нас уже вечер, рабочий день закончен. Фильм «Ворошиловский стрелок». Были ли у вас знакомые, родственники, кто-либо еще, которые отнеслись к этому фильму строго отрицательно? Большое вам спасибо.

Яковлев:

– Большое спасибо, замечательный вопрос. Вообще, ваше отношение к фильму, я добавлю.

Семешкин:

– Фильм, есть фильм, хотя на самом деле ситуация жизненная. Но, тот же, Колоев, в принципе, известная. Кроме, как с сочувствием к человеку отнестись сложно. Поэтому чисто по-человечески понятно, что он вызывает некую симпатию. А с другой стороны, если мы говорим о том, что все-таки интересы общества должны превалировать над интересами отдельной личности, то, понятно, что его действия как бы неправильны. Но отрицательно к нему относиться очень сложно.

Яковлев:

– Но все же, вы как юрист. Допускаете самосуд?

Семешкин:

– Я его допускаю как факт, имеющий место в нашем обществе. Но, ни коим образом не говорю о том, что действуйте так.

Ворсобин:

– А в чем вред самосуда?

Яковлев:

– Вы так доброжелательно относитесь. Я, например, шокирован, потому что это ведь показатель цивилизованности общества. Это в первобытном обществе самосуд, это нормально.

Ворсобин:

– Нет, это слабость власти.

Яковлев:

– А как может быть в ХХI веке, да, государство никогда не бывает идеальным, но если мы допускаем самосуд, автоматически мы допускаем: око за око. Потому что люди не разбираются. И может произойти все, что угодно. Мы просто скатываемся в этот тезис: око за око. Разве нет?

Семешкин:

– Когда мы говорим о цивилизованности общества, оно должно быть зеркальным и по отношению к тем, кто нарушает закон, и по отношению к тем, кто должен быть защищен быть этим законом. Когда эта зеркальность нарушается, иного пути восстановить свои права, как записано в Конституции, к сожалению, бывает, что нет.

Яковлев:

– Почему? Для этого нужна судебная система, для этого и нужно государство. Оно – судья в этом вопросе. Если мы даже теоретически допускаем самосуды, так снисходительно к нему относимся, давайте, просто отменим государство. Мы скатимся к анархии.

Семешкин:

– Я не говорю о том, что к самосуду надо относиться снисходительно. Я сейчас говорю о тех ситуациях, когда у человека по факту не остается средств для защиты своих прав. И вина в этом как раз того государства, интересы которого…

Ворсобин:

– Смоделируйте ситуацию, когда самосуд, по-вашему, с точки зрения юриста, мог быть, извините…

Семешкин:

– У нас по неосторожным преступлениям, как пример, существует максимальная санкция – 5 лет. Больше нельзя. Неосторожное преступление. Это практически все ДТП. Недавно, я не знаю конкретики, подросток – уже 20 лет человеку было, сбивает 7 человек насмерть. Он получает 5 лет. Через два с половиной года он выйдет. Насколько это справедливо?

Ворсобин:

– Его надо просто убить?

Семешкин:

– Нет, я не говорю про это.

Яковлев:

– История понятна. У нас на связи писательница, правозащитница Алла Ефремовна Гербер. Здравствуйте! Ваше отношение к этому явлению – самосуд. Почему мы все чаще и чаще слышим об этом?

Гербер:

– Мое отношение, во-первых, я хочу сказать, не знаю, кто выступал, потому что меня поздно подключили. Была такая фраза, что государство, как правило, везде не защищает гражданских прав, не защищает прав граждан. Разные государства, по-разному защищают, и нельзя всех мешать в одну кучу. Есть страны, где человек чувствует себя очень защищенным. Все бывает, бывают безумцы, бывают параноики, бывает все на свете, бывают террористы. Тем не мне, в стране, в которой человек живет, в правовом государстве, его права защищены. У нас очень часто человек бесправен. Он долго ходит к чиновникам, он долго требует, он долго пытается доказать свою правоту. Иногда на это уходят годы – мы знаем же случай, когда по 10-15 лет человек ходил. Либо это пенсия, либо это какое-то социальное обеспечение, либо это связано с тем, что у него жить невозможно в той квартире, в которой он живет. И он доходит, его доводят, бесправное государство доводит его до того, что он начинает сам защищать свои права и не лучшим способом. Он не верит в суд – дорога в суд очень долгая, очень длинная, очень мучительная. Это не то, что в нормальной демократической стране, когда человек без адвоката не живет. Его жизнь, это есть жизнь, связанная с адвокатурой.

Яковлев:

– Алла Ефремовна, значит ли все это, что в России возможен самосуд? И вы относитесь к этому снисходительно?

Гербер:

– Нет, я не отношусь к этому снисходительно. Я пытаюсь понять, почему? Я пытаюсь осознать, я вовсе не отношусь к этому снисходительно. У меня это вызывает чувство… Эти люди, которые решаются на это, для меня они антизаконники, они нарушают все существующие нормы закона, и я не могу им сочувствовать. И я не могу разделить это. Но я могу им сочувствовать им, я могу понять, что их… Я имею в виду особые случаи. Я не имею в виду, когда девки, дуры, а то и напившись, бьют свою подругу и устраивают самосуд. потому что она что-то не то сказала про их парня. Я не имею в виду, когда выясняются отношения между двумя какими-то бандами, группами, кто-то на кого-то и решают сами творить свой суд. Я не об этом говорю. Я говорю о том, когда человек пытается защитить свои права. И у него это трудно и плохо получается.

Яковлев:

– Спасибо большое, Алла Гербер, правозащитница, член общественной палаты была с нами на связи. Есть несколько тем, но все же начну с Калоева. Напомню, Виталий Калоев, россиянин, который потерял в трагедии над Боденским озером свою семью, двоих детей и жену, и который позднее на глазах детей его приговорили к 8 годам заключения. Через два года освободили. В России его встречали, как героя. Может быть, дело не только в государстве. А, может быть, дело в нас, в агрессивном обществе, которое все же стремиться к тому, чтобы око за око?

Семешкин:

– Прежде всего, надо сказать, что в некоторых культурах. В том числе в некоторых нациях, проживающих, в том числе, и в нашей стране, существует традиция такая: око за око. Если над твоим родственником совершили преступление, ты должен отомстить. Иначе, ты там не мужчина.

Яковлев:

Ваше отношение к делу Виталия Калоева?

Семешкин:

– У меня двойственное отношение к нему, как в принципе, к понятию самосуда. Я не могу разделять его действия, но не уверен, что, будучи на его месте и зная совершенно определенно, что именно его действия привели к такому результату, я бы не совершил что-то подобное.

Ворсобин:

– Мне кажется, что история с Калоевым, это такая икона самосуда. А, на самом деле, много бытовых случаев, по-моему, связано с тем, что у нас так народ устроен. Что он не пойдет ни к адвокату, он не пойдет в суд. Хотя двери открыты. Вот рядом лопата – вот обидчик. Ему не хочется связываться с формальной стороной вопроса.

Яковлев:

– Мы виним государство, а, может быть, дело-то в обществе? В людях конкретных?

Ворсобин:

– Сложно здесь винить людей. Когда мы говорим о том, что человек не идет куда-то, ему просто никто не объяснил, а куда надо идти и какие перспективы этого похода будут. Речь идет об элементарной юридической грамотности нашего населения.

Яковлев:

– Точнее, от тотальной безграмотности.

Ворсобин:

– То есть 20 лет у нас насаждается какие-то юридические права.

Семешко:

– Да, нам говорят о правах, но нам не говорят, а где их защищают. И каким образом это можно сделать. Причем, начинать-то нужно со школы. Если вы посмотрите учебник обществознания, там кроме набора общих фраз ничего нет.

Яковлев:

– А в чем первопричина? В том, что государство не умеет защищать наши права? Или в том, что наше общество стремится быть примитивным, и мы просто дикие люди?

Ворсобин:

– Просто упрощать себе жизнь.

Семешкин:

– Скорее, ни то, ни другое. Здесь не надо особо демонизировать государство. Когда мы говорим о некомпетентных действиях судей, следователей, мы должны говорить и о некомпетентности чиновников, которые, скажем, утверждают образовательные программы. О некомпетентности чиновников, которые сидят и от которых зависит продвижение этих знаний в народ. Им это не надо. Либо они просто не знают, как это делать. То есть не со злого умысла, а просто потому, что не знают.

Звонок, Сергей:

– Здравствуйте! У моего друга у жены двое бандитов, ну так, боровые, отобрали сумку. Она узнала, рассказала. Он спортсмен – он пошел, одному сломал руку, другому – челюсть. Ему дали три года. Потом они вылечились, их посадили в тюрьму. Милиция их защитила первый раз, а он им объясняет, что они сами на жену напали, сумку забрали и по морде раза два дали. Он пошел на разборки. А они написали заявление. И ему дали три года. Через год один так же попадает в тюрьму, и он начинает издеваться над ними, издеваться в тюрьме. Вот какой закон у нас. Шивинкова сбила двоих. Одного убивает. И ей ничего не бывает, потому что закон как бы для простого народа, но не для половины России.

Яковлев:

– Спасибо. Насколько сегодня российские законы провоцируют самосуд. Я не говорю суды, я не говорю, их исполнение, а само законодательство?

Семешкин:

– В целом, когда мы говорим о том, что у нас есть все-таки какое-то общество. И у него есть свои законы, в целом законы способны защитить граждан, если их правильно применять, если вовремя их применять, если не нарушать, скажем, сроки рассмотрения дел. Если иметь компетентных следователей, компетентных судей, то в принципе, законы способны защитить. И когда человек говорит о том, что законы меня не могут защитить, то это означает, либо он уже до этого имел негативный опыт. А большинство из людей имело негативный опыт общения и с судебной, и с правоохранительной системой. Либо он просто не знает, как это делать.

Ворсобин:

– Неумелое обращение с инструментом говорит о том, что инструмент тупой.

Яковлев:

– Считаете ли вы допустимым самосуд? Звоните.

Звонок, Александр:

– Я хочу высказаться по поводу Калоева. Насколько помнят все остальные, как развивалась ситуация, но, на мой взгляд, именно бездействие российских властей в проведении следствия.

Ворсобин:

– Но следствием занималась швейцарская сторона.

Александр:

– Какую сторону занимала сторона, которая представляла родственников повинных в аварии, то неудивительно, что это вызвало определенную реакцию. Я помню, какое было настроение, когда обычные люди узнали, что Калоев это сделал. На тот момент его никто не осуждал, потому что это было абсолютно цинично. То как велось следствие, то как предоставлялись данные, информация. Скрывался диспетчер, не показывали переговоры, как они велись, какие команды давались. Хочется быть цивилизованным государством, но, с другой стороны, когда к нам относятся таким образом, такая реакция вполне предсказуема, на мой взгляд. Я хотел бы рассказать историю по поводу защиты гражданских прав. У меня была банальная ситуация: бульдогу сделали кесарево сечение, достали щенков, одного просто не заметили. В итоге у собаки была интоксикация жуткая, она почти три дня ходила и просила, что что-то с собакой происходит, что что-то не так, и врачи сделали рентген, но не могли увидеть, что остался еще один щенок. В итоге она сама его потом родила. Все были в шоке. Она подала на клинику в суд. И судебное разбирательство уперлось в экспертизу, доказать, что этот щенок был из этой собаки. Экспертизу можно было сделать только в Германии.

Яковлев:

– Слава Богу, что эта история связана с собаками. Я думаю, что и с людьми…

Ворсобин:

– Я хотел бы обратить внимание на гуманизацию нашего уголовного кодекса, который проводится в последнее время. По Калоеву, кстати, почему, мне кажется, было это убийство. Потому что швейцарские законы предполагали достаточно мягкое наказание. И сейчас многие нарушения, это мягкое наказание. Это тоже провоцирует, мне кажется.

Яковлев:

– Это очень любопытный вопрос, потому что Медведев последние четыре года говорит о гуманизации законодательства. Общество к нему готово?

Семешкин:

– Вы подняли очень важную тему, которая, наверное, лежит в основе понятия самосуд. Когда мы говорим о том, что судебные решения, либо решения властей должны быть справедливыми, мы в данном случае не основываемся ни на одном из процессуальных законов, которые у нас есть. У нас ни в одном законе не написано, что решение суда должно быть справедливым. Оно должно быть законным и обоснованным. Но нигде не сказано, что справедливым. И, если законные обоснованные решения с точки зрения простого человека являются несправедливыми, вот здесь и возникает эта вилка, в которой и возникает это понятие самосуд.

Яковлев:

– Я помню, где-то за рубежом процесс недавно завершился. И судья сказал, что я вынесла судебное решение по принципу справедливости. А у нас для судей есть такое понятие принцип справедливости? Вообще в мире?

Семешкин:

– Я встречал решения суда, в которых написано, что если решать справедливо, то должно быть вот так. Но, если судья будет основывать свое решение на справедливости, но которое будет противоречить, либо не соответствовать имеющимся законам, это решение будет отменено. Именно поэтому у нас все решения законные и обоснованные. Но зачастую несправедливые.

Яковлев:

– За рубежом есть такое понятие, справедливость?

Семешкин:

– В англо-саксонском праве это, в общем-то, ключевое понятие, справедливость. У нас мы идем по иной ветви права, и у нас законы превалируют все-таки над судебной практикой.

Яковлев:

– То есть норма выше морали, в некотором смысле?

Семешкин:

– Да, закон суров, но это закон. Какой бы он ни был плохой, его нужно применять.

Звонок, Андрей, Москва:

– Христос воскрес! Я был пострадавшим от наших законов. Я считаю, что законы просто не исполняются у нас. И, знаете, пришел к выводу, что двустволка деда и шашка его… Я не могу воспользоваться этим, и слава Богу. Но сейчас я на травматику оформляю документы, потому что дачный сезон начинается. И законы у нас абсолютно не исполняются, ребята. Спасибо, что поднимаете такую тему.

Яковлев:

– 75 процентов радиослушателей и телезрителей считают, что самосуд допустим в нашей стране. 75 процентов! У меня вопрос к Сергею, скажите, а если бы мы в Великобритании проводили такой опрос, мы такие же цифры получили?

Семешкин:

– Я думаю, что они были бы совершенно противоположными. У меня есть такое ощущение.

Яковлев:

– О чем это говорит? Вот первый и извечный русский вопрос: кто виноват? Все же, государство или мы, агрессивны, примитивны?

Семешкин:

– Это говорит о том, что нам есть, куда расти в сфере законодательства. Это уже хорошо, если те люди, от которых будет зависеть принятие законов, будут видеть эту проблему.

Яковлев:

– Все же в первую очередь, на эти цифры должно обратить внимание наше государство, наше правительство и депутаты…

Семешкин:

– Наши законодатели.

Ворсобин:

– Ой бы, не сказал бы, в Англии, может быть. А в Америке, я думаю, цифры были бы схожи. Потому что там, недаром еще можно оружие купить огнестрельное. А в некоторые кварталы без пушки, честно говоря, заходить страшно. Я бы не сказал, что у нас совсем аховая ситуация, но надо понять, что самосуд, это просто иногда дает человеку жизнь. Нельзя обвинять людей в том, что они хотят жить. И хотят, чтобы их дети жили.

Яковлев:

– Насколько оптимистично вы смотрите в будущее? Верите ли вы в то, что эти 75 процентов снизятся через несколько лет? Что у людей появится доверие или, хотя бы чуть больше уважения к государству?

Семешкин:

– Я в этом уверен.

Яковлев:

– И государство идет по этому пути?

Семешкин:

– Понимаете, жить в государстве, которое не идет навстречу интересам людей, я бы не стал. Есть некоторые позитивные изменения, как профессионал говорю. Они идут медленно, они идут со скрипом.

Яковлев:

– В чем? Чтобы нам тоже подкрепить наш оптимизм.

Семешкин:

– Люди стали чаще обращаться в суд. И это уже говорит о том, что именно категории людей, которые могут совершить самосуд, точнее потенциально – уменьшаются. Вот это и есть позитив, который надо просто развивать.

Ворсобин:

– И пока у нас в народе не будет отношения к судам и сутягам: вот ты пошел в суд… Сутяга. Ощущение, что если пойти в суд, то это слабина. Когда суд будет таким же ходовым местом, как супермаркет, тогда у нас не будет проблем ни с законами, ни с самосудом.

Яковлев:

– Суд, как супермаркет, сколько должно лет пройти?

Семешкин:

– Я думаю, что это еще лет 20 не меньше.

Яковлев:

– То есть, это уже поколение должно смениться.

Семешкин:

– Поколение должно смениться однозначно, может быть, и не одно.

Ворсобин:

– Время сейчас быстрее течет, я думаю, изменится быстрее.

Яковлев:

– Ну, что ж, все же цифры показательные. Еще раз скажу, что 75 процентов, вас, наших радиослушателей и телезрителей считает, что в России самосуд допустим. Таковы итоги, как мне кажется, главные итоги нашей программы. Я благодарю гостей и участников этого разговора. Продолжение этой темы, конечно же, через некоторое время в нашем теле-радио эфире. Я думаю, что не одну программу мы этому посвятим. Уже конкретным случаям. И, конечно же на нашем сайте кп.ру, где вы можете не просто прочитать, увидеть или услышать, но и высказать свою точку зрения.