Ставангер (PULP PEOPLE): в общем, все умерли

Перед зрителем появляется однокомнатный аквариум, в котором обитают герои пьесы.

Внеконкурсная программа «Новая пьеса», проходившая в рамках фестиваля, завершена, но не бесследно. На «Ставангер (Pulp People)» лиепайского театра (Латвия) в постановке Константина Богомолова у зрителей билет в один конец. Спектакль не отпускает.

Перед зрителем появляется однокомнатный аквариум, в котором обитают герои пьесы.

Публика не успевает занять места, а внимание ее уже приковано к сцене. На ней однокомнатный аквариум с бытом «типичных представителей» наших дней. Зрителей ждет полное погружение. В миниатюрном пространстве не может быть мелочей, оно кропотливо освоено художником Ларисой Ломакиной. Все рационально: стандартный набор мебели, техника всех мастей, подменяющая (и меняющая) человека; от плазменной панели до стиральной машины. Вместо книжного стеллажа – огромный холодильник, но есть здесь и книги: стопка рядом с унитазом - функционально. Вот и люди – функции. Они здесь тоже входят в обстановку. В спектакле, местом действия которого служит норвежский Ставангер, обитатели декораций уже не чувствуют холода – отморожены. «Характеры нордические, выдержанные» здесь на эмоциональном уровне выпотрошены. Герои пребывают за стеклом и это не реалити-шоу – реальность. Режиссер Константин Богомолов не ограничил себя четырьмя стенами этой камерной истории. Стены камеры прозрачны и отражают…. Отражаются и зрители. На сцене не портрет поколения, которое «земную жизнь прошло до половины» (от 30 до 40), но «зеркало для героя». В спектакле без антракта нет рефлексии – в нем, как в фотоаппарате, «останавливающем мгновение», - рефлекторы (отражатели). Ну, и без рефлексов не обошлось.

«Ставангер.(Pulp People)» создан по мотивам пьесы Марины Крапивиной. А скорее «с мотивами». Богомолов оттолкнулся от сюжета о женщине, заведшей знакомство через Интернет и уехавшей искать счастье в норвежский Ставангер, и сочинил собственную историю, в которой от счастья не осталось даже его поисков.

«Pulp People» с его нелинейным сюжетом отсылает зрителя к «Pulp fiction» («Криминальному чтиву») Квентина Тарантино. Укол адреналина в сердце, как в знаменитом фильме, зрители без сомнения получат, но у названия есть и другие отсылки. Например, к словарю. «Pulp» - среди прочего это мякоть. В спектакле Лиепайского театра герои не то чтобы мягкотелы или мягкосердечны. Они размякли, словно бы отбитые жизнью, и полностью готовы к употреблению.

Итак, персонажи – люди северные. Им бы отогреться, но в спектакле будто бы поддерживается определенная низкая температура при высоком градусе мысли. Прохладны друг к другу и друг для друга на одно лицо. Из современной культуры приемлют разве что мультик «Ice age» («Ледниковый период»), схожий по климату. Из человеческих проявлений остались только инстинкты – персонажи спариваются и справляют нужду. Живут, умирая, но пожить хотят. Смерть вызывает скорее брезгливость, чем мысли о вечном: труп отца, Сергея Петровича запихивают в холодильник. Единственная «теплая» чувственная сцена спектакля эпизод похорон отца, который внезапно крепко, впервые и в последний раз, обнимает своего сына. Тот вырывается, отмахивается, отталкивает отца. Вместо прощальной речи к покойнику обращают: «Ну, чего сидишь, воняешь. Умер? Давай отсюда! Убирайся!», и тот виновато уходит.

Герои представляются друг другу и дают установку: «Давай общаться!». Общение сугубо функциональное. Даже секс становится «делом техники»: женское начало символизирует доска, мужское – дрель, доску сверлящая. Главная героиня Кристине то и дело теряет свою многократно просверленную дощечку, собираясь в дальний путь, ходит по дому в поисках «ручной клади»: «Где моя п....?». Это отнюдь не половая распущенность, просто в очередной раз безразличие. На дощечке надпись (татуировка): «I love No way». Буква пропущена, но так даже честнее. Не беспутная, не непутевая, просто свой путь искать устала, и все «не по пути» и ни к чему не приводит.

«Pulp» - это и нечто, очищенное от корки и шелухи, - самая суть, правда, не прикрытая даже художественным вымыслом. «Нам не нравится время, но чаще место», от того «охота к перемене мест» руководит потоками, спешащими в аэропорт без обратных билетов. Город мечты - не тот, в котором рожден. Жить хотят там, где можно ЖИТЬ, толком не понимая связь между счастьем и атласом дорог. Незнакомый город - шанс на новую жизнь, на нового себя, никем и ничем не связанного. Кристине едет не столько к норвежскому другу Одду, сколько уезжает от привычек и обыкновений, выработанных, обжитых шаблонов. Дома – своя среди ставших чужими, в Ставангере – чужая среди чужих без единого шанса на сближение.

«Pulp» - кроме прочего – гуща. Помимо гущи событий, в которой переплелись «ужасы нашего городка» (про отрезанные и пришитые головы; не похороненных мертвецов, красующихся в виде статуй до истечения срока свежести; кровь, в которой моют посуду и не менее ужасные бытования нашей жизни (никому ненужные больные старики-родители; гибнущие от невнимания дети; потеря вкуса к жизни и уважения к смерти). Эпизоды черного юмора заставляют зрителя то и дело восклицать «Что за х…. мы смотрим?!», или «Какой-то датский артхаус!», но за него это делают в спектакле. Есть в спектакле и норвежский тролль, присутствие которого заставило некоторых обвинить спектакль в «троллинге». Но нет в «Ставангере» провокации или нагнетания искусственного конфликта. Режиссер пишет с натуры и ему, остро иронизирующему над «округой», не чужда и самоирония. Случай не только «на театре», в жизни редкий.

В финале «живые трупы» спектакля, оглядывая переполненный зал, подметят: «Народу на кладбище!», помашут зрителям руками на прощанье и пошлют внимательный последний взгляд. Вспоминается рощинское: «Скоро не мы на них будем смотреть, а они на нас». Впрочем, нет, в данном случае все просто, - они про нас…