На кого устроил "соколиную" охоту Борис Акунин?

Борис Акунин ответил на вопросы читателей и представил свой новый "корсарский" роман "Сокол и ласточка" 22 мая.

Стенограмма онлайн конференции и фрагменты трансляции.

Ведущий - заместитель редактора отдела культуры "КП" Максим Чижиков.

- Хотим поздравить вас с прошедшим днем рождения.

- Спасибо.

- С присуждением замечательного ордена. Очень красивый японский орден Восходящего Солнца. И с выходом новой книги «Сокол и Ласточка». Это совпадение, или это специально было сделано?

- Нет, я долго выбирал, и выбрал 20 мая для выхода книги. Не потому, что в этот день мой день рождения. То, что мне орден присудят, я, естественно, не знал. Я обычно выбираю день для выхода книжки, как человек суеверный, по буддистскому календарю. Там у каждого дня есть свое значение, и есть дни, когда нужно что-то начинать в первой половине дня, или в середине дня, или во второй половине дня. Есть дни, когда просто надо лежать под кроватью и не высовываться. А 20 мая это был день «тай ан», день великого благоприятствования для любых начинаний. Поэтому я его и выбрал.

- Вопрос от читателя. Прочитала первый том «Алмазной колесницы». Там фигурировал уже слуга Фандорина – Маса. Когда начала второй, Эраст со своим камердинером только познакомился. Это логические неточности?

- На первом томе маленькими буковками написано: 1905. Это год, когда происходит действие. А на втором томе написано: 1878. Это тоже год. Просто события второго тома происходят на 27 лет раньше.

- Какой сейчас период переживаете? К чему стремитесь дальше? Насколько вообще себя уютно сейчас чувствуете?

- Я человек непростой профессии, жизнь моя главным образом зависит от того, хорошо у меня идет работа или плохо. Я в этом смысле вполне себе наркоман, зависимый человек. Причем это меняется. Если утром все было хорошо, что-то здорово придумалось или мне понравилось, как написалось, я весь день летаю. Если утром что-то не получилось, жизнь мне уже не мила. Я ведь не хожу на работу, поэтому у меня нет различий между понедельником и воскресеньем, отпусков у меня тоже не бывает. Вся жизнь, в общем, не поймешь – то ли сплошная работа, то ли сплошной отпуск.

- С кризисом что-то изменилось в вашей жизни? На литературной деятельности это как-то сказалось?

- Кризис мне скорее нравится. Мне кажется, что это будет что-то такое оздоровляющее – и для экономики, и для общества. Уйдет какой-то лишний жир, подтянутся мускулы. Всякий жизнеспособный организм из кризиса выходит окрепшим. Всякий кризис это новые возможности, надо просто уметь их увидеть и ими воспользоваться.

- Вы участвовали в сборнике, деньги от продажи которого пойдут на помощь хосписам. Говорят, вы лично помогаете одному такому хоспису. Правда?

- Да, есть хоспис, где работают замечательные люди, но у которого очень плохо, как у всех провинциальных хосписов, с финансированием. Почему я вообще заинтересовался проблемой хосписов? Потому что детьми, худо-бедно, все занимаются. Все понимают, что дети это завтрашний день, это будущее. Людьми, у которых, выражаясь жестоко, будущего нет, не интересуется никто, от них все шарахаются, все просто этого боятся. Я несчастнее людей не знаю, и я не знаю лучше людей, чем те, которые за ними ухаживают. В Москве есть замечательный хоспис номер 1, которым руководит Вера Миллионщикова. Он образцовый, там все отлично. А в провинциальных хосписах все гораздо сложнее…

- А как вы это все нашли? Знакомые подсказали?

- Нет. Сначала, что называется, выбрал тему, которой я буду заниматься. Потом стал смотреть. Тут же очень важно, чтобы доверять людям, которые этим занимаются на местах. Я стал собирать информацию. Мне помогли. Мне сказали, что есть такой замечательный коллектив, замечательный главный врач в этом втором хосписе. В общем, что-то там получается налаживать. А сборник этот – это замечательный совершенно проект. Есть такой активный и позитивный человек Олег Вавилов, который его организовал. Потому что собрать всех нас, писателей, под одну обложку, да еще таких разных, которые вообще за стол рядом не сядут… Вот нашлось дело, ради которого объединились все. Это вообще хорошо. Когда находится хорошее дело, ради которого готовы объединиться очень разные и не очень сильно любящие друг друга люди, это здорово. В иных масштабах это называется, например, страна.

- Вы по-прежнему переписываетесь с Ходорковским?

- Нет, сейчас с ним переписываются другие писатели, очень интересные. Я с большим интересом прочитал переписку его с Борисом Стругацким. Я знаю, что скоро появится его переписка с Людмилой Улицкой, замечательной писательницей. Ну а что тут удивительного? Это человек, безусловно, значительный, безусловно, интересный – и в общественном, и в литературном, и в гуманитарном смысле.

- Вам было достаточно той переписки? Вы просто больше не хотите?

- Я теперь хотел бы с Михаилом Борисовичем уже не переписываться, а поговорить. Желательно по эту сторону решетки.

- Как вы охарактеризуете освобождение Бахминой?

- Меня это очень радует. Я очень рад, во-первых, за нее, я рад за наше общество, где нашлось 100 тысяч человек, которые подписали в Интернете. Я рад за наших деятелей культуры – больше 80 человек собрались, подписали. Для многих это непросто, потому что люди относятся к этому с опаской. Хорошо мне, я писатель, никто от меня не зависит, я сам по себе, что с меня возьмешь. А если человек руководит коллективом, зависит от государственных дотаций, естественно, он должен быть осторожен. Самое неприятное в нашем времени, что человек должен чувствовать себя осторожным, когда совершает самый простой милосердный поступок. Мне – конечно, и в нашем письме это было – хотелось бы, чтобы дело было продолжено. Мне хотелось бы, чтобы этот акт милосердия распространился не только на Бахмину, но на всех женщин, которые находятся в таком же положении, имеют такие же основания просить освобождения. Мы об этом писали в нашем письме.

- Вы считаете, что меняется к лучшему что-то?

- Очень осторожно, очень немножко, но я вижу какие-то медленные, осторожные сдвиги. Мне не хотелось, чтобы это двинулось обратно.

- Вы хотели написать про Распутина. В какой стадии находится этот проект?

- Написано уже. У меня сейчас вышел роман про корсаров, а следующая книжка - тоже уже написанная, сейчас находится в издательской подготовке, - это будет следующий том из серии «роман-кино» про Первую мировую войну. Там две повести. Одна из них про Распутина, называется «Странный человек», а вторая про Брусиловский прорыв.

- То есть не будет отдельного произведения по Распутину, это будет в рамках этого проекта?

- Да. Это было очень интересно. Мое отношение к Распутину очень сильно изменилось в ходе сбора материалов.

- Правда, что вы при написании «Сокола и Ласточки» специально ходили под парусом, чтобы узнать устройство корабля?

- Да. Но только не в том смысле, что я там бегал по реям. Я был в качестве пассажира, но за канаты немножко потянул, чтобы понять это ощущение, что с ладонями происходит и с кожей, когда поднимаешь парус. Я нашел бриг, который, конечно же, не старинный, но абсолютно в точности восстановлен, и на нем немного поплавал, чтобы понять, как палуба ходит под ногами. Потому что до этого я плавал вокруг света на огромном лайнере. Там у тебя нет ощущения, что это плавание. Ты плывешь на каком-то 11-м этаже, внизу что-то плещется. А когда ты плывешь на маленьком паруснике, во-первых, там совершенно другое ощущение времени. Все так медленно происходит. Ты представляешь себе, что такое было плыть на этой деревянной щепке куда-нибудь в Кейптаун или на Барбадос. И все так близко – и море близко, и запахи совсем другие, и ощущение совсем другое. Сначала это очень неуютно, через некоторое время ты начинаешь себя чувствовать частицей этого мира. И люди, которые жили тогда и путешествовали, по-другому должны были относиться к жизни. Для них путешествие не должно быть, как для нас, движением, просто потраченным временем, чтобы попасть из точки А в точку В. Это была полноценная жизнь. Даже в этих странных условиях. Мне надо было это все почувствовать и понять. Одно дело, ты это знаешь из литературы, другое дело – ты это все пощупал и ощутил.

- У вас там у главной героини очень большие познания в медицине.

-На французских кораблях со времен Людовика XIV существовала должность хирурга корабельного. И меня это заинтересовало. Мы все читали «Остров сокровищ», у нас есть любимый персонаж – доктор Ливси. Я стал в это дело влезать. Во-первых, сохранился сундук с положенными по королевскому эдикту хирургическими инструментами. У них всех страшные названия. Смотреть на них еще страшнее. Думать о том, как ими пользоваться, просто не хочется. Мне добыли диссертацию французскую о развитии корабельной хирургии. К сожалению, поскольку я работаю в динамичном приключенческом жанре, не могу это дело описывать подробно, как оно того заслуживает. Потому что у меня все время в голове работает тонометр. Там масса интересного. Весь объем информации, который ты в себя загружаешь, готовясь к написанию книги…

- Вы каждый раз так серьезно погружаетесь?

- Конечно. Я раньше понятия не имел ни о навигации, ни о корабельной хирургии.

- Если, условно говоря, вы зашлете своих героев в горы, вы пойдете в горы?

- Естественно. А как же? Я помню, например, у меня был роман, где действие происходило в Палестине. Мне нужно было какие-то конкретные места там найти. Я туда поехал, нашел их. Я вернулся, почувствовал, что мне этого недостаточно, и пришлось ехать туда еще раз.

- Вы в Узбекистан должны были ехать?

- Я ужасно не люблю нарушения своих планов, а здесь у меня целый роман из фандоринского цикла из-за этой дурости вылетел. И сейчас мне нужно придумывать для него какую-то замену. А это непросто. Потому что в моем плановом хозяйстве эти кирпичи один к другому так подогнаны, что один вынешь – все начинает шататься.

- Вопрос по поводу «Сокола и Ласточки». Как вам удалось так здорово проникнуть во внутренний мир попугая?

- У меня нет знакомых попугаев, особенно такой несуществующей породы, которую я там описываю. Но мне всегда была занятна идея переселения душ. И потом, это мой альтер эго. Там не случайно попугаю столько же лет, сколько мне. Так что я себя представлял таким вот брюзгливым попугаем.

- Вы как-то заявили в интервью, что если видите, что сюжет книги не до конца раскрыт, то выпускаете его под другими именами. Так ли это?

- Я такое говорил? Я, наверное, говорил в сослагательном наклонении.

- То есть с Анной Борисовой и Дмитрием Брусникиным вы не знакомы?

- Я слышал такую версию. Не скажу, ни да, ни – нет. Напускаю туману по просьбе издателей, которые попросили меня помочь этим авторам.

- Все книги о Фандорине это большая семейная сага. Не хотите создать генеалогическое древо?

- Во-первых, я это генеалогическое древо видел. Есть сайт читателей, который называется fandorin.ru. Они это древо сделали. Когда у меня возникают вопросы, я туда лезу и проверяю. Потому что там работа выполнена кропотливо. Другое дело, что там не все ветви на этом древе прорисованы.

- «Сокол и Ласточка», по-моему, прекрасный антикризисный роман. Вы так его и задумывали?

- Не то чтобы как антикризисный, но чтобы это было что-то не печальное и не депрессивное, а наоборот, как такая сказка, например, для девочек, которые мечтают о прекрасном принце.

- Там замечательный отец, очень светлый человек.

- Я таких людей встречал в жизни. Есть такие солнечные люди. Ведь события с нами со всеми происходят примерно одни и те же. Мы все болеем, кто-то помирает. Есть люди, которые относятся ко всему этому легко. Я всегда на них смотрел с завистью. Он, допустим, попадет под трамвай, ему ногу отрежет, он говорит: «Смотрите, как мне повезло. Мне могло бы обе ноги отрезать, а мне только одну». И все думают: да, действительно, какой счастливчик. Это то, что нам всем не хватает в нашем эмоциональном характере, по-моему. Это что-то такое американское. Упал, споткнулся, поднялся и рассмеялся. Надо же, мог шею свернуть, а всего лишь руку сломал. Отлично.

- Правда, что вы хотели видеть в роли повзрослевшего Фандорина Олега Янковского, просто не написали этот роман?

- Да, мы про это с Олегом Ивановичем говорили. И он очень хотел сыграть Фандорина в возрасте. И я очень хотел, чтобы он сыграл. Он мне говорил несколько раз: «Торопитесь, я старею». Но дело в том, что у меня экранизационные права на фандоринскую серию заморожены. До 2011 года это продолжаться будет. Как раз у меня за это время Фандорин приблизился к возрасту Олега Ивановича. Да дело не в ролях, а просто ужасно жалко замечательного актера. Наверное, самый мой любимый фильм в отечественном кинематографе, это фильм, в котором он сыграл одну из главных ролей, - «Служили два товарища». Я могу смотреть его бесконечное количество раз. Это совершенно гениальная пара, это истинно русское сочетание двух этих персонажей: один Ролан Быков, другой – Олег Янковский, оба великие актеры, и обоих уже нет.

- Как вообще этот фильм могли пропустить? Абсолютно антисоветский фильм.

- Поразительно то, что этот фильм совершенно не устарел. Фильмы вообще стареют быстро. Были фильмы, которые считались очень хорошими, а сейчас ты смотришь на них с некоторым снисхождением. Вот это фильм, который совершенно не устарел.

- Как обстоят дела с другими кинопроектами по вашим книгам?

- Сняли телесериал по роману «Пелагея и белый бульдог». Это восемь серий, я их уже видел.

- Кто играет Пелагею?

- Пелагею играет тот, кто должен был ее играть. Я этого с самого начала хотел и добивался, и теперь я вижу, что оказался прав. Это Полина Кутепова.

- А наши читатели хотели Амалию Мордвинову.

- Я с трудом себе представляю Амалию Мордвинову в образу монахини. У меня есть какая-то внутренняя несостыковка. Полина Кутепова не только очень хороша в роли монахини, но она еще там очень хороша (я сейчас говорю «хороша» в смысле красоты), когда она там переодевается в светскую даму. И там очень хорош Александр Феклистов, который играет епископа Митрофания.

- Вам понравилось?

- Что-то понравилось, что-то не понравилось. Экранизировать, как известно, надо авторов, которые уже умерли. Потому что живому автору угодить невозможно. Но там есть вещи очень удачные.

- Вы сказали, что вам понравилось попадание с Кутеповой. А другие персонажи, те же Фандорины, вам нравились?

- Фандорины нравились. Мне все три Фандорина нравятся, каждый по-своему. Когда спрашивали мое мнение по поводу предыдущих экранизаций, я всегда чувствовал себя не вправе от этого дела отстраняться, потому что я был автором сценария и участником коллектива. А в данном случае фильм «Пелагея и белый бульдог» снят без моего участия. Я там, что называется, никто и номер мой никакой. Поэтому, когда он выйдет, я думаю, что могу себе позволить говорить то, что я думаю, по поводу того, что мне там нравится, не нравится и т.д. Но не сейчас, пусть сначала люди увидят фильм.

- Кроме Пелагеи что-то есть в работе, в задумках?

- Я думаю, что в связи с кризисом то, что должно было осуществиться… Сейчас же сворачиваются все проекты. «Смерть на брудершафт» свернулась, потому что это большой затратный проект. «Шпионский роман», который должны были снять, - тоже. С контрактом, который у меня с Полом Верховеном заключен много лет назад, не повезло в том смысле, что ни фильма не снято, а еще мне жалко упущенных возможностей, потому что все время поступали какие-то очень интересные предложения из Франции, Германии. Особенно мне жалко английских предложений, потому что я очень люблю английские исторические сериалы. Они их делают лучше всех на свете. Я представляю, как они бы сняли. Сейчас японцы хотят снять сериал по Фандорину. Тоже интересно.

- А вы не имеете права?

- До 2011 года – нет.

- То есть никакую книгу вообще?

- Из фандоринского цикла – нет. Я оставил за собой права на русскоязычные телесериалы. А все остальное… В то время, когда подписывался контракт, считалось, что у нас «кина нету» и в ближайшие 20 лет точно не будет.

- Какую книгу вы бы не стали экранизировать никогда?

- Как ни странно, я думал, что единственная моя не экранизируемая книга, это «Турецкий гамбит». Когда я писал, я себе заранее решил, что могу позволить себе об этом не думать. Поэтому у меня в романе есть отступление про турецкий гарем, про то, про сё. Про то, что мне было интересно. Потом вдруг взяли его и экранизировали. И появилась за это время компьютерная графика, которая позволяет снимать батальные сцены. У меня, как у всех нас, выросших перед голубым экраном, визуализированное сознание. То, что я пишу, я должен видеть, это должно двигаться, это должно работать, а значит, это может быть фильмом.

- В 2005 году некая жительница Смоленской области обвиняла вас в том, что вы украли у нее якобы сюжет «Кладбищенских историй», и подала на вас в суд. Чем закончилась эта история?

- Тем, чем и должна была закончиться. Суд рассмотрел иск и отказал в нем. Такие истории все время со всеми происходят. Всегда находятся какие-то люди, которые хотят за чей-то счет сделать себе имя, рекламу. Кому-то это удается.

- Хотелось бы узнать, будет ли продолжение «роман-кино»?

- Я на этот вопрос уже ответил. Будет скоро.

- Будет ли продолжение книг серии «Жанры»?

- Да, будет, конечно. Я просто еще не знаю, что именно. Кроме того, издательство хочет, чтобы там выходили сиквелы – и к «Шпионскому роману», и к «Детской книге». А я с самого начала говорил, что мне два раза в одну и ту же воду входить неинтересно. Поэтому, если они будут, то я возьму кого-нибудь в соавторы. Я, допустим, сделаю сюжет, а писать будет другой человек. Может быть, имеет смысл даже устроить какой-то конкурс на этот счет. Если появится какое-то новое интересное имя на рынке беллетристики, тем лучше. Но это пока еще в процессе обсуждения.

- В «Соколе и Ласточке» у вас появляются блоги. То есть вы в теме. Это для оживления, осовременивания, увеличения аудитории читателей?

- Да нет, я обычно пишу о том, что мне интересно. Я провожу массу времени в Интернете каждый день. Это единственная свободная среда, которая осталась, в которой можно самому отбирать и фильтровать информацию. Поэтому это нормально, жизнь как-то туда перемещается. Я каждый вечер играю в компьютерные игры. Если ты занимаешься массовой, такой рыночной литературой, самое проигрышное дело это пытаться угадать предпочтения публики и за ними гоняться. Ничего путного здесь не выйдет никогда. Делай то, что тебе интересно. Если то, что тебе интересно, совпадает с интересом большого количества людей, тогда оно получится само собой. А вот это – вертеть головой во все стороны и бежать то в одну сторону, то в другую, это просто еще и глупо, это не работает никогда.

- А что у вас за игры? Что за жанр?

- Я играю в «Стратегии» исторические, больше ни во что. Я не люблю строить, я люблю воевать и завоевывать.

- Скажите, на ком женился Эраст Фандорин? Вроде догадываюсь, но хочу точно знать. Марина спрашивает.

- Это личное дело, интимное Эраста Петровича. Зачем я буду вам про это рассказывать? Он сам еще не знает, на ком он женится, а я уже сейчас вам про это расскажу. Подождите.

- Наталья интересуется. Какое собственное произведение вам ближе всего?

- Ближе всего мне те, которые я написал под своей собственной фамилией. Не под псевдонимом Борис Акунин, то есть не в каком-то образе, а когда я пишу прямым текстом. Стало быть, это не художественные произведения, а те, которые я подписываю фамилией Чхартишвили.

- Какие книги вы можете назвать своими любимыми?

- В разное время жизни разные книги у меня были любимыми. В детстве я очень любил те самые книжки, которые и в своем последнем романе так или иначе поигрался в них. Я очень любил Стивенсона.

- Мне кажется, еще «Алые паруса».

- «Алые паруса», конечно. Вообще Александра Грина я очень любил. Я даже боюсь его перечитывать. Я боюсь, что я сейчас начну его читать, и окажется, что он не очень хороший писатель. Есть такие вещи, которые лучше не трогать. Но не важно. Я благодарен ему за те замечательные часы, которые я пережил благодаря ему тогда. Я очень любил, конечно, «Приключения капитана Блада». Здесь это тоже легко считывается. Еще я очень любил роман Каверина «Два капитана».

- Почему в таком жанре сейчас практически никто ничего не пишет?

- Тема отработана очень плотно. Она сейчас переместилась на киноэкраны. Потому что это зрелищно, эффектно. А в литературе? Надо или писать беллетристику, вот такую развлекательную, как я… Но серьезный исторический роман… Есть, кстати, такие. Я читал про эпоху паруса. Но они такие, как оно было, то есть тяжелые, пахучие, физиологичные, медлительные, скрипучие. Вот как не было развлечений особых в этом плавании, так и в чтении таких романов нет.

- Очень жду сборника рассказов «Фандорин в ХХ веке». Не изменились ли ваши планы, и когда выйдет этот сборник?

- Этот сборник выйдет самый последний, это будет завершающий по фандоринскому циклу. Я перед этим должен написать два романа еще. Один из них, где Эраст Петрович должен был отправиться в Бухару, к сожалению, у меня вылетел. Значит, буду что-то другое придумывать сейчас. Мне уже пора делать роман про Эраста Петровича, я по нему соскучился. Это правильное чувство перед началом работы. Просто нет ничего, я найду другой фактор.

- Вы скучаете по своим героям?

- Должно пройти время. Я потому и меняю серии. Мы здорово надоедаем друг другу. Я вообще очень не люблю книжку, которую я только что закончил, я от нее очень устал. А парадокс состоит в том, что все начинают тебя про нее спрашивать тогда, когда она перестает тебя уже интересовать и ты начинаешь думать про следующую.

- Мне кажется, вы устали сильно. Поскольку даже в этой книжке…

- Его мало. Там современная часть использована просто как рамка для этой основной истории.

- Каждый герой вашего романа ведет дневник. Фандорин рассказывает в дневнике, что происходит с ним на «Ласточке». Сердцевина романа – дневник попугая Трюка. Скажите, а сами вы вели когда-нибудь дневник?

- Вел когда-то. Еще в докомпьютерные времена. У меня было ощущение, и остается того, что жизнь проходит хаотично. И не очень замечаешь движение времени. Для того, чтобы его зафиксировать, чтобы его осмыслить и нужна такая вещь, как дневник. Это очень хорошая вещь. Она позволяет тебе рефлексировать над тем, что произошло, над тем, что тебе приходится делать. Я говорю о дневнике, который никому не показываю. Дневник, который вывешивается, если это человек не очень особенного склада, он всегда будет что-то из себя строить и изображать. Этого требует обычная вежливость.

Мне очень нравится эта эра блоговидения, когда у огромного количества людей появилась возможность самовыражения. Есть возможность сделать себе имя, если ты чего-то стоишь, у тебя есть возможность об этом заявить практически с никакими затратами. Ты не зависишь ни от издательства, ни от агента, ни от чего. Это здорово. Это, конечно же, будет развиваться, особенно с развитием электронного книгоиздания.

- А вы сами? В этой сфере?

- У меня нет на это времени. Кроме того, все мысли, которые изредка приходят ко мне в голову, я вставляю в свои романы. У меня на блоге уже этого не остается. Может, когда-нибудь… Если у меня появится какая-нибудь интересная идея, концепция, тогда вот… Мне нужно, чтобы меня увлекала форма. Нужно придумать какую-то интересную форму, которая будет сама подтягивать за собой содержание.

- У вас нет своей странички в ЖЖ?

- Нет

- А как вы относитесь к писательским дневникам и другим откровениям, разоблачениям? Многие же писатели ведут дневники.

- Я не знаю. Я не люблю, когда один писатель начинает обсуждать произведения другого, своего современника. Я никогда себе этого не позволяю. Это дело вкуса и выбора, впрочем…

- Многие писатели маститые сейчас поддерживают молодых…

- Я же не педагог. Я даже не представляю, как это делать. Писатель – это такая работа, здесь невозможно ничему научить. Если не говорит о базовых вещах… Стилистических и элементарной грамотности, все остальное…

- А поддерживать молодых? Помогать им продвигаться, пользуясь своим именем?

- Если у меня тандемный проект по жанрам пойдет, то я думаю, что это имеет смысл делать не с писателем, у которого уже есть имя, а с писателями, которым надо сделать имя. Если я найду талантливых людей, я с удовольствием им помогу.

- А в какой степени писательство – работа?

- Если я начну чувствовать, что для меня это работа, я перестану этим заниматься. Главное удовольствие в необязательности. Я могу ничего не делать. Захочу – и буду ничего не делать. Сколько угодно! Именно поэтому, что у меня есть это сознание, я утром встаю и начинаю работать. Меня никто не заставляет: ни обстоятельства, ни планы, никто надо мной с палкой не стоит. Ни издательство – никто! Работа? Я не знаю. У нас в России одна из наших главных национальных проблем – это наше отношение вообще к работе. Работа у нас – это нечто, в принципе, со времен крепостного права, со знаком минус. Это все нужно помещику, председателю колхоза… Директору завода. А тебе: чтобы от тебя отвязались. Потому мы так плохо работаем. Мы на себя только вот сейчас учимся работать. Все наши остальные беды и проблемы происходят от этого. У нас работа от слова «раб». А на самом деле работа – путь, который ты проходишь в жизни. Это дело, в котором ты должен достичь совершенства. В этом смысле, если мое занятие рассматривать как работу – да. Это мне очень много дает в самых разных смыслах. Я себе не даю никакой поблажки. Все, что я чувствую во мне есть не скверного, а полезного, а стараюсь превратить это в буквы. Неважно, получается или нет, но тенденция, стремление такое есть.

Собирать материалы для меня – это не работа. Это удовольствие. Это то, что я люблю больше всего. «Под парусом» - ладно. Это экзотический трюк. Мне не понравилось, потому что я подвержен морской болезни. Совсем не понравилось. Я не мог дождаться. Когда меня ссадят на берег.

- Нужно было пройти до конца…

- А куда ты денешься? За борт?

Я люблю читать документы, старую прессу, какие-то дневники. Это самое любимое занятие.

- Где, на ваш взгляд, проходит черта между интеллектуальной инсталляцией и плагиатом?

- Плагиат – это когда скрывают источник, из которого взято. Когда я имею в виду повесть, которую я с детства люблю «Штабс-капитан Рыбников», и я начинаю вот такой роман абзацем из этой повести, где упоминается имя штабс-капитана Рыбникова. Я обнажаю прямо: вот смотрите, вот исходник. Вам интересно? Взгляните, освежите в памяти , а потом смотрите, как это все развивается, поворачивается у меня.

- В прежних интервью вы зарекались после «Пелагеи» писать про женщин. Что заставило вас изменить свои воззрения в «Соколе и ласточке»?

- Это не совсем так, я говорил, что не буду писать от женщины, влезать в женскую кожу. А здесь этого и нету. Моя героиня, на нее смотрит рассказчик сочувственным, влюбленным, но все-таки… Он ее понимает, но он – это не она.

- В новом романе будет фигурировать Фандорин?

- Да. У меня на очереди роман про Эраста Петровича Фандорина. Я очень интенсивно про это думаю и ищу.

- А можно узнать, кто ваш любимый персонаж? Или нет такого?

- У меня много любимых персонажей. Я ко всем, кроме злодеев, отношусь, а к некоторым злодеям тоже, с симпатией и сочувствием. Эраст Петрович для меня персонаж не очень близкий. Я пытаюсь разобраться в его внутреннем устройстве, но он герой. Устройство героев загадочно. Они привлекают наше внимание. Да, мы ими любуемся, но они для нас все равно загадка.

В жизни встречаются такие люди. Это очень красивые люди. Без такой красоты жить было бы невозможно на свете.

- Вы встречали таких людей?

- Да.

- Вам повезло.

- Я видел Андрея Дмитриевича Сахарова. Фандорин близко не стоял. Дело не во внешней импозантности. А в этой самой внутренней красоте. Есть, есть! Если посмотреть вокруг… Они обычно не очень шумные, не очень о себе заявляют. Они задают стандарты поведения не словами, а образцом. На слова у нас много охотников. По устройству мне ближе Николас Фандорин, которого я понимаю очень хорошо.

- У вас нет персонального сайта, вы рассказывали… Читатель Эдуард – музыкант- хотел вам послать письмо и поделиться сюжетом.

- Такого не было до сих пор. У меня действительно сюжетов больше. У меня есть резервный файл, в котором куча сюжетов неиспользованных . Моя проблема не столько придумать сюжет, сколько найти форму, которая меня бы увлекала. Поэтому мне приходится прибегать ко всяким экзотическим вещам, вроде романа-кино, романа- компьютерной игры, рассказчика-попугая. Это то, что создает дополнительное напряжение. То, что меня мобилизует. Это ставит на моем пути какие-то барьеры, через которые надо перепрыгивать. Вот в чем моя главная проблема.

А поэтому, если у вас хороший сюжет – напишите сами.

- Чудесная вещь литература. Вы можете в рамках литературы играть в интернетовские штучки какие-то …

- Литература – царица полей. Королева искусств. Литература может использовать все! Все живое и неживое, что вокруг движется. Писатель, ему кроме букв и алфавите ничего не надо, он все это может взять и использовать. Обратить к себе на пользу. Я сколько живу, столько слышу нытье: вот, роман умирает, вот, ему угрожает телевидение, угрожает Интернет. Ничего не угрожает!

- Все уйдет в Интернет, не будет книжек…

- Отлично! Подчиним себе Интернет! Сейчас уже сколько людей сидит по нашей бескрайней стране и сочиняет художественную литературу и помещает ее в Интернете. Там море графомании, но наверняка отыщется и находится что-то интересное и выдающееся даже.

- А как вы относитесь к тому, что ваши тексты выкладывают? Без вашего разрешения.

- Мне даже лестно. Если человек читать готов с экрана… Может, у него денег нет? Может, он студент? Я чего не люблю и с чем я точно буду бороться – с самопроизвольным изданием аудиокниг. К этому я отношусь серьезно. Каждый раз, когда выходит у меня аудиокнига, я долго выбираю исполнителей, композиции… Когда кто-то, неизвестно где, неизвестно как начитывает мою книжку и она скачивается повсюду, это мне совсем не нравится. Это как кто-то взял бы и снял экранизацию без моего согласия.

- Вы говорили, что роман о приключениях Эраста Фандорина в Средней Азии не будет написан. Или все-таки будет написан? Но перенесен в другую страну?

- Я не знаю. Я так долго занимался, готовился к Средней Азии, к Бухаре, для меня это было важно. Мне нравился сюжет, фактура. Места замечательные, они зрительные… Почему я выбрал это место? Есть много интересных мест на свете, но они ничем не связаны, никак не слогизированы в нашем сознании. А тут не надо читателю объяснять, что это такое. У него сразу что-то возникает: Ходжа Насреддин. Но официальные лица узбекские, к сожалению, повели со мной таким образом, что поездка не состоялась…

- Как они объяснили?

- Это Восток. Они ничего не объясняют. Они сначала тебя встречают с распростертыми объятиями, потом начинают исчезать, потом ты понимаешь, что поездка сорвана и что ее не будет. Короче, до тех пор, пока там у них в посольстве, в культурном фонде, работают те же люди, я точно в Узбекистан не поеду.

- Читатель интересуется в этой связи: будет ли роман, действия которого происходит в Украине?

- Мне очень интересна украинская история вот того периода, когда Украина называлась Литвой и простиралась от Черного моря до современной Литвы. Там столько всего происходило интересного, хаотического. Всякие столкновения между Москвой и Польшей, Турцией, да еще и Швецией. Я очень хорошо понимаю, что это большая и глубокая тема. Это целая отдельная культура. Тоже русская культура, православная, в которое попало Великое княжество Литовское… И потом была растащена между великими державами. Да, мне это очень интересно. Это большая и глубокая тема. Ей надо заниматься долго и всерьез.

- «Акунин с японского – разбойник. Что скрывается за этим?»

- Не столько разбойник, сколько негодяй. Я бы так сказал. Но не мелкий бес такой, а кудияр-атаман, что-то в этом роде. Много чего скрывается. Например, кто такое вообще акунин? Это человек, который живет не по правилам, который все время нарушает правила. Условия моего проекта, который я сочинил – постоянное нарушение правил и канонов.

- Чхартишвили -правильный , а Акунин – хулиганистый?

- Акунин такой… Как бы анархист. Смысл еще в том, что главный герой всякий раз в каждом из акунинских романов – не положительный персонаж, а это злодей. Да, это галерея самых разнообразных злодеев. Они меня интересуют. Я хочу в них разобраться. Понять природу зла, особенно зла привлекательного и соблазнительного – это значит лишить его жала.

- Злодеи у вас получаются шикарные.

- Ну, они и должны быть. Я в них иногда влюбляюсь.

- Иногда даже ярче Фандорина…

- Бывает, что он прав, а Фандорин неправ. Потому что соотношение добра и зла штука сложная. Логика и соображение рассудка оказывается на стороне зла. Если бы у нас не было сердца или нравственного закона, назовите его как угодно, который не играл бы роль блокатора, неизвестно, что бы у нас тут вообще творилось!

- Как-то вы признались, что образ Фандорина вас утомил, и вы работаете с песком и глиной?

- Это, наверное, было очень давно. У меня было уже несколько периодов усталости от фандоринского проекта. После первого я придумал «Пелагею», а после второго я запустил современный цикл про внука.

- Каким вы видите образ нынешнего Фандорина? Существует ли он вообще?

- Думаю, что существует. Ведь параметры, по которым определяется красивый человек, они во все времена неизменны. Красивый человек – человек, который красиво мыслит и красиво поступает. Мы сейчас живем во времена, когда быть человеком красивым очень непросто. Хотя гораздо проще, не будем ныть, чем это было в любой другой момент нашей истории. Сейчас ничто не мешает вести себя по-человечески, быть порядочным человеком. Ну, ты не сделаешь карьеру или не станешь олигархом… Но ты все равно можешь заниматься свое профессией, ты можешь сказать «нет», когда ты хочешь сказать. Никто не заставит тебя делать то, если ты не преследуешь корыстные цели. В этом смысле… Мне, например, многое не нравится в нашей политической реальности. Но я понимаю, что времена сейчас хорошие именно потому, что перед человеком не ставится невозможного выбора. В 37 году выбор был: или умирай, или сгибайся в три погибели. Сейчас это необязательно. Сейчас ты можешь и не сгибаться.

- «Взахлеб читал ваши эссе. Ожидается ли их выход в ближайшее время. И когда?»

«Господин Акунин, я не только покупал ваши книги и бумаги, но я регулярно скачивал их из Сети. Ваше отношение к подобной практике? Я не отношусь к категории людей, для которых книга – непозволительная роскошь. Мне хотелось бы успокоить совесть и перечислить пусть крохотные, но честно заработанные средства на ваш счет. Как мне это лучше сделать?»

- Вы лучше хоспису своему помогите, который наверняка рядом с вами есть. Это будет лучше всего.

- Не мешает ли Акунину работать повышенный интерес господина Чхартишвили к политике и правам человека?

- Мешает. Я бы с удовольствием бы не интересовался правами человека. И политикой бы не интересовался. Я сугубый индивидуалист. Мне вполне хватает и моих собственных проблем. Но… Так не получается. Вторгается политическая общественная жизнь в мое существование. Тут нечем гордиться. Я говорю с некоторым стыдом. Это никогда не происходило моей инициативе. Жизнь вторгается сама. Но когда это происходит, когда перед тобой встает какая-то проблема – поворачиваться и убегать от нее странно. Я помню, год назад, даже больше, мне позвонили и спросили, не хочу ли я стать поручителем в суде за Василия Алексаняна, юкосовского юриста, очень тяжело больного, которого никак не выпускали из тюрьмы. Я стал смотреть, что это за история. Я понял, что невозможно, когда это само приходит к тебе и поворачиваться и уходить. Ну, вот, когда что-то такое происходит – никуда не денешься.

- Читатель волнуется, не пострадали ли от активной позиции вашего близкого родственника качество акунинской приключенческой прозы?

- Я надеюсь, что нет. Очень полезная вещь – водонепроницаемые перегородки, которые внутри меня существуют между Чхартишвили и Акуниным. Я, когда пишу в качестве Акунина, в другой образ попадаю.